Мы из угрозыска - Виктор Владимирович Одольский

class="p1">Борис подстелил под себя куртку и, не снимая сапог, примостился почти у самой лампочки. Открыл книгу — и забыл обо всем. Фридлянд писал о серьезной проблеме двадцатых годов. Проституция, венерические болезни — все это было настоящим бичом того переходного периода.

Еще подростком Борис с ужасом глядел на яркие плакаты, висевшие даже в зубных отделениях клиник. На плакатах этих зияли язвы, краснели сыпи, гнойники. Насмотревшись, Борис, да и не только он, начинал открывать двери ногой — так страшно было взяться за ручку. Книга Фридлянда, написанная в очень мрачных тонах, вызывала у некоторых, пожалуй, такую же реакцию.

У мнительных людей появлялся панический страх перед окружающим миром. Они боялись в бане сесть на скамейку, опасливо прятали руки, избегая рукопожатий, с ужасом перебирали свои воспоминания о прошлых увлечениях.

Борис хорошо представлял себе состояние мнительного Чивакина. Ведь и сам он теперь, лежа на пыльной полке, вдруг ощутил странное беспокойство. «Кто здесь лежал до меня? Какими руками хватались за скобки?» Борис брезгливо отпрянул от взметнувшейся руки заснувшего против него человека.

Скорей бы доехать! Посмотрел вниз. Савицкий спал сидя, положив локти на столик. Было уже четыре часа утра. Борис осторожно спустился и тихонько положил ноги Виктора Александровича на пустое сиденье. Тот продолжал спать. Борис заботливо подоткнул под его бок плащ и полез на свою полку.

Когда Борис проснулся, поезд уже стоял и последние пассажиры выходили из вагона. Стало досадно, что проспал пригороды Ленинграда. Он любил улавливать в бесформенной глыбе дыма громадные трубы и жилые массивы огромного города. Быстро спрыгнув, Борис разбудил Савицкого, и из вагона они вышли последними.

Савицкий направился прямо к трамвайной остановке, на ходу докуривая папиросу.

— Виктор Александрович, — остановил его Борис. — Ведь еще восьми утра нет. В управлении никого нет. Давайте побреемся.

Савицкий рассеянно согласился.

Пока он сидел в кресле парикмахера, Борис в туалетной комнате почистил брюки и навел блеск на сапоги. Не мог же он идти по улицам Ленинграда в неопрятных брюках! Затем подошел к телефону.

— Милиция? Дежурного уголовного розыска. Прибыли сотрудники МУРа. Вышлите, пожалуйста, машину на Октябрьский вокзал!

Савицкий был изумлен, когда, выйдя снова на вокзальную площадь, увидел прибывшую за ними машину.

— Ножницкий, наверное, позвонил, чтобы встретили нас, — невинно пожав плечами, объяснил Борис.

Дом областной милиции был расположен этаким полумесяцем на Дворцовой площади. В огромных высоких комнатах верхних этажей размещался уголовный розыск. Котин, начальник первой бригады, выполнявшей те же функции, что и седьмое отделение в Москве, встретил гостей радушно.

— Как Осипов? Как Ножницкий? — засыпал он вопросами. — Потом поделился своими заботами: — А у нас, понимаете, темное дело — третье нападение в лесу. И все на сборщиков грибов… Какой смысл на них нападать? Просто с ног сбились… А вас что интересует? Женщины? Ну что ж, у нас есть специальная бригада, работающая с ними. — Он позвонил по телефону.

Вскоре в дверях появилась девушка в брюках «гольф», в плотных чулках и ботинках на толстой подошве.

— Сонька! Ты?! — радостно привстал Верхоланцев. Это была его сокурсница Соня Розенблюм. В школе она была единственной курсанткой, пришедшей с практической работы из угрозыска.

Одевалась Соня в мужскую одежду, курила, была одной из первых в состязаниях по самбо даже в мужских командах. По окончании школы ее аттестовали уполномоченным, и с двумя шпалами на воротнике она вернулась в Ленинградский розыск, откуда была командирована на учебу. Теперь она руководила бригадой по борьбе с карманниками и проституцией.

— Ты все уп? — спросил Борис, шутливо называя первые буквы должности.

— А ты, стало быть, пуп? — отозвалась Соня, смеясь.

Борис шутливо развел руками:

— Зато в седьмом отделении МУРа!

— Знаю и завидую! Ну, кто вас интересует?

Савицкий коротко объяснил ей. Спросил, как положение с «этими дамами» в Ленинграде.

— Город у нас портовый, — рассказывала Соня, — и эти прелестницы до сих пор не перевелись. Порой они наводят преступников на очередную жертву, чаще на иностранцев. Но народ у нас в основном оседлый, и учет поставлен неплохо. Я вам принесу всех «Кать» с двадцать второго года…

Котин отвел прибывшим целый кабинет. Подивились они обилию служебной площади в ленинградском розыске. Это не МУР, где в одной каморке сидело по пять-шесть человек! Здесь почти каждый сотрудник имел комнату, да какую! Старинное помещение с окнами до потолка, с коридорами, в которых можно было заблудиться.

— Живем просторно, — улыбнулся Котин, — только штат у нас маловат. Все-таки в Ленинграде условия особые — много осевших с послереволюционных лет преступников, да и порт дает себя знать. И область большая…

Минут через сорок Розенблюм принесла не очень толстую пачку карточек.

— Теперь нам остается справиться, кто из них получает алименты, — проговорил Савицкий, перебирая карточки.

— Ничего нет проще, — ответила Соня.

И действительно, пока Виктор Александрович и Борис ходили в буфет завтракать, им приготовили информацию.

Екатерина Васильевна Земскова проживала на Петроградской стороне и числилась замужней. Получая солидные алименты, она имела средства к существованию, но продолжала заниматься тем же, чем и раньше, хотя теперь не на улице. Она звалась «телефонисткой». Посредники давали интересующимся номер ее телефона. Десять лет назад Катя судилась за квартирную кражу под фамилией Долгих. Нашлась и фотография, правда, очень старая и неудачная — бледная, — разглядеть на ней можно было разве что довольно крупный нос.

— Неважное приобретение для профессора! — усмехнулся Борис. — Правда, Виктор Александрович?

— Посмотрим на нее живую, — сдержанно отозвался Савицкий.

Удостоверившись по телефону, что Катя дома, Борис и Савицкий явились к ней для обыска, предварительно разыскав дворника-понятого. Вход у Земсковой был отдельный, жила она без соседей — это очень облегчало устройство всяких интимных встреч. Муровцы вошли в незапертую прихожую и постучались наугад в белевшую перед ними дверь.

— Энтрес! — прозвучало французское слово с невыносимым русским акцентом. Эта претенциозность вызывала улыбку. Нажав на старинную ручку, Савицкий открыл дверь.

Хозяйка сидела у трельяжа и причесывалась. Появление посторонних людей не заставило ее прервать это занятие. Видимо, она только что поднялась с постели. Борису бросилась в глаза глубокая складка, идущая от выреза носа к углу рта — след возраста и переживаний. Высоким ростом, худобой, длинным, клювообразным носом и острым взглядом женщина почему-то напомнила ему ворону.

Женщина продолжала причесываться, движения ее были спокойны, и все же Борису показалось, что она напряжена, что спокойствие ее напускное.

— Мы из уголовного розыска, — сказал Савицкий. Борис отметил про себя, что начальник его упустил слово «Московского».

— Вы Екатерина Васильевна Земскова? Просим выдать вашу переписку и оружие.

— Оружие? — женщина засмеялась деланным смехом. — Откуда у меня может быть оружие? И переписки я тоже ни с кем