Зарубежный детектив-2026-8 - Кит Даффилд

тревога, нахлынувшая на меня, когда я впервые за долгое время получила сообщение от Мо, накатывает с новой силой. Заметив меня на пороге палаты, он кивнул мне, но его губы были плотно сжаты. Теперь же он провожает глазами Элли:

– Я долго запрещал ей приходить ко мне.

– Правда?

– Да, был сам не свой.

Слегка покачав головой, Мо отворачивается к окну, сквозь которое на пол падает луч солнца.

– Мо, если не хочешь, мы можем не говорить об этом.

– Нет. – Он переводит взгляд на меня. – Надоело держать все в себе. Я… э-э-эм… После аварии я сказал Элли не появляться здесь. Не хотел, чтобы она видела меня таким, не хотел вызывать у нее жалость. – Он смотрит на свои неподвижные ноги, которые из-за туго заправленного одеяла кажутся неестественно длинными. – Я не сразу смог смириться с тем, что произошло, и принять тот факт, что моя жизнь не будет прежней. Если честно, до сих пор не смирился. Не до конца. По-прежнему надеюсь, что со временем опять начну ходить.

– А есть шанс?

– Небольшой. Никто в это особо не верит. Однако чувствительность в моей правой ноге дает надежду.

– Звучит хорошо.

– Да. Сейчас мне уже не так тоскливо, как раньше, и я счастлив, что Элли снова рядом. У нее хватит упорства на нас двоих. Пока я запрещал ей приходить, она общалась с моей мамой, спрашивала, как мои дела. Потом, когда всплыла правда о бабушке… – Мо поджимает губы и отводит взгляд куда-то в сторону. Через несколько секунд он снова поворачивается ко мне, но выражение его лица меняется. Теперь оно одновременно злое и разочарованное. – Когда всплыла правда о бабушке, Элли отказалась сидеть сложа руки. Она заявила, что придет в больницу, нравится мне это или нет, и… э-э-эм… Я был рад, что она все же пришла, потому что вся эта история стала для меня бо́льшим ударом, чем последствия той аварии. – Он утирает слезы. – Прости. Я не должен жаловаться после того, что случилось с тобой.

– Все хорошо.

– Она преследовала тебя по моей вине.

– Мо, она была не в себе.

– А вот другие так не считают. Называют ее маньячкой.

Он хватает лежащую на прикроватном столике газету и бросает ее на койку. С фотографии на первой полосе на нас смотрит Кристин. Она одета в сестринскую униформу, ее голова слегка опущена, а вопросительный взгляд устремлен прямо на фотографа. Чуть выше – кричащий заголовок: «Список жертв „Ангела милосердия“ пополнился новыми именами».

– Пишут, что за все время работы бабушка убила около двадцати человек, а может, и куда больше. Ввела им слишком большую дозу инсулина. – Мо резко перелистывает первую страницу и показывает мне на третью. – Только посмотри, посмотри на лица людей, которых она отправила на тот свет. Сейчас даже хотят эксгумировать тела Фредди и Питера: вдруг она и их убила. Господи! – На глаза Мо наворачиваются слезы, но он смахивает их. – Когда мама пришла навестить бабушку в больнице, то спросила, зачем было все это делать. Знаешь, что она ответила?

Я отрицательно качаю головой.

– Что те люди мучились и заслужили право уснуть. С чего она, черт возьми, взяла, что они мучились? Половина из них лежала в реанимации. Они были либо без сознания, либо в коме. Твою мать, с чего она это взяла?!

Голос Мо разносится во всей палате. Проходящий мимо по коридору мужчина удивленно оборачивается.

– Прости. – Теперь Мо говорит тише. – Нельзя было так реагировать. Но я просто… Не знаю… Все думаю, думаю о ней и никак не могу понять смысл ее поступков. Не могу понять, зачем она это делала.

– Тут сказано, что ее отец был врачом.

– И что он делал своей жене успокаивающие уколы, а потом, может быть, даже специально убил ее. Да, я в курсе. Пусть так, но как бабушка дошла до такого? Как стала… – Он качает головой. – Ее ведь уже называют серийной убийцей, сравнивают с Шипманом[236].

– Мо, мне очень жаль.

Он откидывается на подушку и проводит руками по лицу.

– Я всегда восхищался бабушкой. Ее сдержанностью, спокойствием, самообладанием. – Он усмехается. – Когда она пришла навестить меня, я был очень рад, потому что понимал: она единственный человек, от присутствия которого мне не станет хуже.

– Откуда ты мог знать, что у нее внутри? Для тебя она была просто бабушкой.

А для меня – обычной незнакомкой, одной из семи постояльцев, что появились на пороге отеля «Бэй Вью» с восхищенными глазами и рюкзаками за спиной. Тогда я не знала, кто они, какие тайны скрывают и что тревожит их по ночам. Они были нашими гостями, и на основе своих суждений я навесила на них ярлыки: супруги, их племянница, пенсионерка, неженатый мужчина, незамужняя женщина и человек, рядом с которым мне становилось не по себе. Тревор оказался единственным, кто не прятал боль, кто не стремился показаться «нормальным». Он не притворялся. Не скрывал страдания и муки, пока мы изо всех сил старались загнать свои переживания как можно дальше, оставляя их неустанно гореть внутри.

– Ты в порядке? – спрашивает Мохаммед, и от его вопроса я словно бы возвращаюсь из отеля на жесткий пластиковый стул. – Выглядишь какой-то… Даже не знаю…

– Да, в порядке. – Я выдавливаю из себя улыбку. – Не только Тревору оказывают помощь. С тех пор как я переехала к родителям, мы с моим психологом виделись всего несколько раз, но груз пережитого постепенно уходит. Прошлой ночью мне впервые за долгое время удалось уснуть до двенадцати. И всю ночь я проспала спокойно, не видя кошмаров и вообще каких-либо снов.

– Ты не виновата. – Мо показывает на свои ноги. – В этом. И в том, что случилось с остальными. Анна, ты ни в чем не виновата. Ненавижу себя за то, что раньше думал по-другому.

– Ты злился, тебе было тяжело и больно.

– Нет. – Он качает головой. – Не оправдывай меня. Я был неправ в том, что чувствовал, что говорил. Мне жаль. Чертовски жаль.

– Все хорошо. – Взяв его за руку, я сжимаю ее в своей ладони. – Мо, все хорошо. Все кончено. Все позади. Главное сейчас – извлечь урок из случившегося, перевернуть страницу и жить дальше.

– Все кончено? – Он тоже сжимает мою руку. – Правда?

– Да.

Я улыбаюсь ему, и все мое нутро переполняют давно забытые ощущения: спокойствие и легкость на душе. Думаю, именно это чувство и называют надеждой.

55

Кэти

Кэти Уорд крадется по коридору, стараясь как можно тише ступать на половицы, и вздрагивает при малейшем скрипе дерева