Лютоморье - Владимир Алексеевич Ильин

Лодку забрав, Тихая за пловцов принялась.

И хоть Остров, казалось, близок совсем — билось в ушах только одно: «не дойдем».

Тогда-то, от злости али от бессилия, снадобье в зубе я и раскусил. Без него теперь и спать не ложусь.

Хлынуло ледяным потоком от раны, ядовитым снадобьем сделанной — оболочка человеческая, что силу Льда хранит, треснула и дала той силе холодом выплеснуться. Всем, что в себе накопить могу — а там он сам, обо мне заботясь, рану прикрыл. Ибо не осталось почти никого из А-Нори, кто волю Льда готов в мир нести. А из людей, кто верным остался — вовсе кроме нас никого и не было.

Много силы в том холоде — не так, чтобы реку заморозить. Такое еще долго скопить внутри себя не смогу — да и возможно ли это?.. Сама Зима, что Льду старшая родственница, этого не может — или не хочет.

Но чтобы плеснуть тем холодом до оборотней моих, воду под грудью им проморозить, чтобы легче плыть, да сил дать, да стягивать тем льдом друг к другу, чтобы вскоре толкали шесть волков одну льдину. На этого моего холода хватило.

И буруном пошла вода — в этот раз от движения лап, что почти друг друга касались.

Не отпустила нас Тихая — наоборот, взъярилась, волну поднимая такую, что опустошением на берег населенный потом придет. Но нежити и дышать не нужно, а там, где один противиться бы не смог– шестеро уже скальный берег видели.

Тогда река на эту скалу оборотней и бросила. Подняла льдину, швырнула об острые камни.

И один волк, насквозь рассеченный, от льдины откололся да на дно пошел. Пятеро осталось.

Зато те пятеро — с яростью к берегу рванули. Ибо от мертвеца, дважды мертвого — холод вернулся сторицей, словно бы как от меня ранее.

И меня тем холодом проняло — да так, что второй раз за ночь обняло меня спокойствием великим. Да мысли мои ровными стали, без переживаний. И видел я — дойдут мои волки до берега, справятся. Рывок — на лед — да прыжком огромным, в самую черноту под берегом.

И в спину бьет волна разъяренная, да не достать ей уже.

Голыми, потрепанными — кто о выступ порезанный, кто лапу подгибает заднюю, кто одним теперь глазом на мир дает посмотреть. Но твердь под ногами, и на Острове мы.

Тропинку, что я вчера нашел, не сразу разглядеть удалось — но да занималась уже заря полосою алой над лесом восточным, и видно стало лучше. Вот она — по ней и поднимемся.

Первый ушел волк — скакнул, как я вчера приметил, в человека обернулся, за корневища подтянулся и через трещину в скале на камень прыгнул. Да сорвался молча вниз, ибо камень тот ненадежен был. Сомкнулась над ним волна пенистая, и осталось волков четверо.

И снова — хлестнуло холодом, окутало, приподняло, обняло и мир простым вокруг сделало — ты только волю приложи, и все получится.

Следующий волк правильное место для прыжка выбрал и, себя к скале примораживая, до верха добрался. Через границу перелез и наверху встал.

А там и у следующих получилось — как иначе, ежели первый им руку подал, чтобы взобраться ловчее? Не бывает такого у нежити, не знают они о помощи друг к другу. Но и моя нежить — не простая, получается.

Да и о том же, что в нежити силу можно прятать и хранить — такого и не слышал никогда.

Четверо стояли, рассвет встречая — мгновение всего, потом я их погнал к черным сгоревшим развалинам, где и спрятал. И только потом выдохнуть попытался, дело сделав. Да не смог.

Глаза — и те не сразу открыть удалось. А как получилось — увидел намороженный над собой слой льда, через который искаженно виделось, как девка руки в углу ломает, в одной рубашке стоя, да женщина строгая что-то, поджав губы, делает надо мной.

Зачем? Мне же хорошо. А что дышать не могу — зачем это льду?.. Только мысли путаются немного да пеленой застилает, но это от удушья человеческого. У льда же недостатков нет.

— Миленький! Любимый мой! — Доносилось тихонько через толщу.

— Кому сказала, кипятка неси⁈ — Отгрызались в ответ, что-то поверх льда царапая.

Это — Вара. Она мой лед портить хочет. Злые те знаки чертит — чувствую, как скоро через них чужая сила и боль пойдут. Наказать ее, что ли?

А красиво мое ложе — всюду лед да снег. Помню, баня была обычная — а ныне кружевом чудесным оконца покрыты, до потолка колонны ледяные — тонкие пока.

Волк воет во дворе горестно. Тоже — мой? У меня четверо было — этот пятый? Разве неверно посчитал я? Я ошибаться не умею.

Но проверить надо — потянулся к нему, да жаркий вал обожания и тревоги меня встретил. Звонко железо во дворе лопнуло — цепь оборвалась, не иначе. И в приоткрытую дверь пес мой вбежал, да на грудь мне прыгнув, принялся лед лизать, где лицо было.

Шерсть на шее в крови, на лед капает. А язык — всю работу ведьмы порушил.

— Уйди, Ухо! Кому говорю, уйди! — Гнала Вара его, ногой по полу пристукнув строго.

А там, видя, что не слушает — за кочергу взялась и на пса моего замахнулась.

— А ну остынь, — лед отпустив, пса я приобнял, да от ведьмы закрыл. — Ишь чего удумала!

— Живой! — Бросилась ко мне Лала — ее я тоже вспомнил — и принялась слюнявить поцелуями похлеще Уха.

А Вара, злое что-то бросив, за порог вышла да створкой снова треснула. Не бережет она двери — а мне чини потом.

— Все, полноте будет. Хватит. — Уговаривал я двух прекратить, да насилу дозвался.

— Я, как ты леденеть стал, сразу к ведьме бросилась, — радостно шмыгала Лала. — Испугал ты меня. Подумала — совсем умереть решил.

— Оденься, замерзнешь.

А та к груди жмется, отпускать не желает.

— Я кому сказал? — Добавил строгости, и только тогда подчинилась.

Рану у Уха посмотрел, от нежностей его уворачиваясь — этот все команды забыл. Но да заживет, даже грязи не видно, а там у ведьмы попрошу чего целебного.

«К слову, о