Искать убийцу - Фаниль Исламович Галеев

Сахибгараев разлил водку по стаканам, и они выпили, закусили.

– Слушай, – обратился после этого Хидиятов к приятелю, – я хочу устроиться к тебе на работу. Возьмешь?

– Юристом, что ли? – спросил чуть удивленно Сахибгараев. – Если юристом, то пожалуйста.

– Лесником, – пояснил Хидиятов.

От неожиданности Сахибгараев отпрянул назад и вперил в него полный растерянности взгляд.

– Лесником? Ты что, с ума сошел?

– Пока нет! – сказал обиженно Хидиятов, отодвигая в сторону бутылку с оставшейся водкой. – Я и вправду хочу поступить к тебе на работу и именно лесником… Так берешь или нет? Ну, если нет…

Он хотел подняться со стула.

– Да погоди ты, черт полосатый! – усадил его на место Сахибгараев – Сразу в обиду! Интересно, как бы ты вел себя, если бы я пришел к тебе в прокуратуру наниматься сторожем… Ну, ладно, есть у нас одно местечко. В двадцати километрах от райцентра, в заповеднике… Устроит?

– Вполне.

Они помолчали, и Сахибгараев спросил, взглянув на Хидиятова с какой-то грустью и сочувствием:

– Ты хоть стрелять-то умеешь?

– Спрашиваешь! Занимался когда-то биатлоном, кандидат в мастера спорта…

– Ну, тогда хорошо. Звонили на днях из охотничьего общества, им позарез охотинспектор нужен для работы в тех краях. Так что будешь и лес охранять и зверьков по совместительству. И получать будешь больше…

Так Хидиятов стал стражем лесных порядков.

Жил он в лесу, на кордоне, где когда-то коротал свои дни его предшественник, пожилой лесник, уволенный впоследствии за халатность и пьянство. Не сладко пришлось Хидиятову в первую пору, натерпелся он из-за старого пьяницы, приучившего жителей близлежащих деревушек к тому, что за стакан водки – да и то если попадешься с поличным – в лесу всегда можно поохотиться и дровишками разжиться.

Хидиятов сразу же объявил войну порубщикам и браконьерам. Жил в течение нескольких месяцев в походных, можно сказать, условиях, ночевал зачастую в лесу, в шалаше или у костра, но успевал застать нарушителей прямо на месте преступления и спуску им не давал. Вскоре весть о суровом, несговорчивом леснике разнеслась по всей округе. Грабеж постепенно прекратился, жизнь в заповеднике наладилась, потекла по нужному руслу.

Районное начальство, можно сказать, не беспокоило сурового отшельника, не наезжало с песнями и музыкой, как это бывало при старом леснике.

Лишь однажды заглянули вместе с инструктором райкома какие-то солидные люди в шикарных костюмах и шляпах, но, увидев холодок в глазах хозяина, походили туда-сюда по кордону и уехали.

Женщины? Хидиятов встречался с ними редко, разве что во время отпусков и служебных командировок. Даже в летнюю пору, когда полно вокруг цветов, ягод, грибов, женщину, разгуливающую без провожатых по лесу, не больно-то встретишь. А зимой – тем более. Правда, был случай, когда подобрал он в лесу закоченевшую от холода лыжницу, оказавшуюся прелестной голубоглазой девушкой, студенткой, приехавшей на каникулы к родственникам. Притащив заблудшую домой, растер ей тело спиртом, отогрел, накормил и, не имея возможности отвезти в деревушку, оставил на ночь у себя. Девушка оказалась не из робких, перебралась к нему ночью в теплую постель, не дав уснуть до утра…

Потом она приезжала к нему в гости, уговаривала уехать вместе в город, но он лишь посмеялся над этим предложением, проводил ее в дорогу и долго еще вспоминал тепло ее рук и глаза, светившиеся любовью и благодарностью…

Радиоконцерт между тем закончился, и мягкий, бархатный голос диктора уже вещал о ходе строительства какого-то крупного биохимического комбината. Вот уж чего не любил Хидиятов, так это подобные рекламы и сообщения. Говорят об этих промышленных монстрах с таким воодушевлением, будто строят новый дворец бракосочетания, и совсем не думают о природе, о людях, о будущем…

Он выключил приемник, и в избушке стало слышно, как время от времени шумят над крышей деревья, как бы напоминая об одиночестве, о беспредельной власти простиравшегося на многие километры леса.

И Хидиятова неведомо отчего вдруг охватило смутное чувство тоски и неясной тревоги, чувство, какое часто испытывал он в первые месяцы своего отшельничества, когда выла за окном пурга и темнота вокруг стояла такая, что хоть глаз выколи.

«Зря связался с этой печкой, лучше бы погулял по лесу», – думал он, непроизвольно барабаня пальцами по столу, пока взгляд его не упал на стоявшее в углу двуствольное ружье, валявшийся рядом на полу патронташ с охотничьими патронами.

Это ружье было выдано ему под расписку в качестве специнвентаря. Из-за него Хидиятову пришлось в спешном порядке вступать в охотничье общество, и хотя билетом охотничьим и ружьем он и заручился, но настоящим охотником так и не стал.

Встав, он бережно поднял ружье, держа его перед собой на полусогнутых руках, оглядел внимательно, как будто увидел впервые, и, проверив, не заряжено ли оно, прицелился, направив ствол в сторону окна. Ему показалось, что там, в темном квадрате стекла, отобразился его собственный контур, задрожал, закачался под мушкой и исчез, словно растворившись во мраке.

«Тьфу, черт! – сплюнул Хидиятов, опуская ружье. – И полезет же такое в голову. Вот что значит засиживаться дома и не видеть, что творится вокруг. А ведь, возможно, где-то…»

И, словно опережая ход его мыслей, в лесу, совсем рядом, раздался характерный звук, прокатился гулким эхом.

Хидиятов замер на минуту, прислушиваясь, не повторится ли выстрел. Но больше ничего не было слышно.

«Похоже, стреляли в районе Заячьей лощины, – подумал он, чувствуя, как нарастает в сердце тревога. – Неужели браконьеры? Давно не водилось их в этих краях. И ведь совсем рядом с кордоном. Вот нахалы…»

Лесник тщательно затушил печь, вынул из патронташа два патрона и, зарядив ружье, стал спешно одеваться.

Перед уходом он, сам не зная почему, подошел к старому, потускневшему от времени настенному зеркалу и на какую-то минуту замер, внимательно вглядываясь в свое отражение. На него смотрело смуглое, волевое лицо, обрамленное густой седеющей бородой и усами. Взгляд, как и прежде, прямой, открытый, но в больших светло-карих глазах, в их глубине – дымка – то ли нестерпимой грусти, то ли какой-то глухой обреченности…

Над лесом уже густели сумерки. Снег во дворе и на крышах сараев казался темно-синим, ели вокруг высились высокими зубчатыми силуэтами, и можно было бы подумать, что это не деревья, а острые скалы на берегу безбрежного моря, если бы они не шевелились и не покачивались на ветру.

Хидиятов закрыл на засов ворота и, повесив ружье наперевес, направился широкими шагами к просеке, ведущей прямо к Заячьей лощине. Но не успел он пересечь поляну, как