Искать убийцу - Фаниль Исламович Галеев

Категоричность, с которой были произнесены эти слова, несколько умерила пыл Кожемякиной.

– Пусть будет так, – сказала она более смиренно, хотя дружелюбия от этого у нее не прибавилось. – Но, надеюсь, вы не откажете мне в просьбе прочитать показания, которые сумели заполучить от моего сына?

– Ну, что ж. Эту вашу просьбу я, пожалуй, могу удовлетворить.

Ахмеров, не мешкая, взял протокол допроса Володи и стал читать вслух. Он не мог следить за выражением матери Володи, но когда, кончив читать, поднял глаза, то сразу увидел: Кожемякина подавлена, растеряна. Трудно сказать, чем было вызвано такое состояние: неожиданным для нее откровением сына или же познанием неизвестной ей до сих пор ужасной истины. С минуту она сидела молча. Потом медленно повернулась к сыну.

– Володя, это правда?

Тот кивнул в ответ.

– Елизавета Михайловна, – обратился следователь к Козыревой, считая дальнейшее присутствие здесь подростка нецелесообразным, – я не смею всех вас больше задерживать. Благодарю за участие и всего вам доброго. А тебе, Володя, я желаю отличной учебы!

– Спасибо, – тихо произнес мальчик и впервые за время их встречи несмело улыбнулся…

После их ухода Кожемякина еще продолжала некоторое время сидеть в задумчивой позе. Но вскоре попыталась заговорить снова, правда, уже не тем уверенным тоном, каким начинала разговор.

– И все же… и все же вы поступили нечестно. Я имею полные основания…

– Не надо! – вдруг резко и решительно оборвал ее следователь. – Не надо еще раз испытывать судьбу. Хватит и того, что вы уже успели наделать. Вы и ваша мать…

– Я ничего не знала, – угрюмо прозвучало в ответ.

– Возможно. Было бы просто чудовищно, если бы вы знали о ее намерениях и не помешали ей…

Машина двигалась тяжело, врезаясь колесами в мягкую разомлевшую под солнцем землю, пока не выехала на твердую широкую дорогу, ведущую к правлению колхоза.

Зубков был у себя. Там же находился и Шамаев, с которым Ахмеров после той жаркой дискуссии в опорном пункте ни разу не виделся. Председатель сельсовета приветствовал вошедших почтительным кивком головы. Павел Степанович встал из-за столба и, протянув вперед руки, улыбаясь, поспешил им навстречу.

– Вот и детективы мои явились! Проходите, проходите, ребята. Давно жду вас.

В какой-то неуемной радости он рассадил их и как и в первый день закурил свою неизменную трубку, расположившись возле открытой форточки. Глаза старика сияли.

– Я уже почти все знаю, – сказал он, шевеля моржовыми усами, из-под которых синим облаком валил дым. – Знаю, что правда все-таки всплыла наверх. У нас здесь обмен информацией не уступит морскому семафору… Честно говоря, я ждал этого, ребята, ждал, – он задумчиво поглядел на свою трубку, – хотя и малость сомневался. Ведь дело уж больно каверзное. А теперь мне остается поблагодарить вас. По-стариковски. От всей души, словом!

– Слова благодарности всегда звучат приятно и заманчиво, – с усталой улыбкой произнес Ахмеров. – Но скажу прямо, Павел Степанович, успех, о котором вы только что упомянули, пришел благодаря принципиальности и отзывчивости ваших людей. Колхозников, сельчан, а что касается участкового, – Ахмеров повернулся к Миронову, который сидел рядом, углубившись в свои мысли, – то ему я признателен особенно.

– Помогал? – Зубков кивнул на участкового и хитро прищурил глаза.

– Помогал – не то слово, – отвечал Ахмеров, видя, как краска смущения заливает лицо Миронова. – Еще неизвестно, по какому пути я бы пошел, если б не Алексей Николаевич…

– Смотри, смотри, работаешь не в счет опорного пункта! – шутливо погрозил Миронову председатель своей дымящейся трубкой.

Все трое весело рассмеялись. Потом Зубков спросил следователя:

– Ну, а как вы намерены поступить дальше?

– Дальше? Прекратим дело – вот и вся история.

– Прекратим? – Зубков скептически посмотрел на Ахмерова и опустил глаза. Видно, ему вспомнилось решение Бердникова…

– Да, прекратим. Только на этот раз за отсутствием состава преступления, – уточнил следователь.

– А-а! Тогда я просил бы вас, Ахмет Шарипович, уведомить нас об этом письменно. – Он взволнованно заходил по кабинету. – Не стану скрывать, ребята, хочу этот вопрос вынести на обсуждение общего собрания колхозников. Ведь надо же смыть пятно с невинной женщины.

Он сказал «женщины», хотя хотел произнести совсем другое слово – то самое, которое заставило его когда-то быть нареченным отцом этой женщины, вмешаться в ее судьбу, терпеливо ждать восстановления истины.

– Хорошо, – сказал следователь. – Копия постановления будет выслана вам дня через два-три.

Зубков удовлетворенно провел рукой по усам и, повернувшись к председателю сельсовета, не промолвившему за все время ни единого слова, произнес с восхищением:

– А ведь молодцы! Честное слово, молодцы! Развязать такой узелок! Давнишний, пропитанный солью. Ну и ну…

Раздавшийся неожиданно стук в дверь прервал его на полуслове. Он быстро расправил плечи, подтянул галстук и, приосанившись, как это и подобает председателю правления колхоза, пробасил:

– Да, войдите!

В кабинет, запыхавшись, влетела симпатичная девчушка с толстой тетрадкой в руке, живо подошла к столу, за которым уже успел устроиться председатель, и, вынув из тетрадки сложенный синий листок, сказала тоненьким, но смелым голосом:

– Вам телеграмма, Павел Степанович. Распишитесь вот здесь, пожалуйста.

Зубков расписался, и девчушка поспешила уйти, лишь бросила коротко: «До свидания». Уж, видно, слишком торопилась…

Зубков развернул телеграмму, и глаза его вспыхнули радостью:

– Петька, ей-богу Петька! Вернулся, стало быть, из плавания. – Дрожащей от волнения рукой он протянул телеграмму Ахмерову: – Вот почитайте, Ахмет Шарипович, что пишет этот морячок.

Следователь взял телеграмму, пробежал глазами: «Вылетаю завтра. Подготовь корабль к плаванию».

Недоумевающая улыбка скользнула по его лицу.

– Извините, Павел Степанович, но не пойму, что это означает?

– А то означает, мой дорогой, что Петр Уваров скоро явится сюда собственной персоной и увезет нашу Полинку туда, где высокое небо, чайки да плещутся синие волны!

Ахмеров заметил, как после этих слов Шамаев вздрогнул, и нечто вроде улыбки, означавшей избавление от мук вечных, едва заметно промелькнуло на его лице. Он встал, посмотрел на часы и сказал каким-то не своим, охрипшим голосом:

– Извините, у меня сейчас назначена встреча с депутатской группой, я вынужден оставить вас на некоторое время, если позволите. – Он протянул Ахмерову руку. – Счастливого вам пути, Ахмет Шарипович! Надеюсь, еще встретимся не раз…

– До свидания, Прохор Ильич. Успехов вам.

Никто не стал задерживать Шамаева, уговаривать его остаться, и лишь когда за спиной Прохора Ильича захлопнулась дверь, Зубков проговорил с нескрываемой досадой:

– И человек будто бы неглупый, но уж такой мнительный и такой скользкий…

Втроем они вышли на залитую солнцем улицу, еще не совсем оттаявшую ото льда и снега, наполненную звоном бегущих там и тут