Искать убийцу - Фаниль Исламович Галеев

чем дело. Разговора у нас с Володей не получилось: он вел себя более чем странно. Был неразговорчив, нервничал. Тогда я отправила его домой и велела явиться в школу вместе с бабушкой. В тот день он больше не приходил, а наутро бабушка привела его в школьной форме прямо ко мне еще до начала уроков. Извинялась очень, объясняла: во время игры Володя испачкал брюки, и она утром постирала их. На этом конфликт, как говорится, был исчерпан. Правда, Володя дня два был неразговорчив…

«Может, предъявить лоскуток для опознания? – подумалось следователю, но тут же пришли другие мысли: – А что это даст сейчас? Лоскуток долгое время пробыл под дождем и солнцем, порядком изменился в цвете… Да и что он значит без того предмета, с которым составляет единое целое? Право, не стоит торопиться».

Ахмеров внимательно посмотрел на Козыреву.

– Объяснение Уваровой насчет брюк вам показалось убедительным?

Этот в общем-то довольно стандартный вопрос был задан следователем чисто из расчета на женское любопытство. Но расчет не оправдался. Козырева лишь неопределенно пожала плечами.

– Ну, хорошо, – не стал углубляться следователь. – Пригласите, пожалуйста, Кожемякина.

Козырева встала, мягкой пружинистой походкой подошла к двери и, приоткрыв ее, негромко позвала:

– Кожемякин! Заходи, Володя.

В кабинет вошел мальчишка лет одиннадцати-двенадцати, худенький, с глубоко сидящими черными, печальными глазами, высоким лбом, на который косой челкой спадали густые русые волосы.

Было в этом мальчугане что-то от капитана Уварова, которого Ахмеров знал по фотографии, но только очень раннее, не успевшее оформиться. «Должно быть, Петр с сестрой тоже похожи друг на друга», – мысленно заключил он.

Козырева между тем усадила Володю возле столика, за которым сидел Ахмеров, прямо напротив него, сама тоже присела рядом, опекающе похлопав по спине своего воспитанника.

Мальчуган на мгновенье глянул на Ахмерова, потом вздохнул и уставился на ножку стола, которая в другое время вряд ли бы привлекла его внимание.

– Ну, что ж, давай будем знакомиться, – дружелюбно сказал Ахмеров. – Меня величают Ахметом Шариповичем. Я работаю следователем в прокуратуре. Как зовут тебя и где ты учишься, я уже знаю… – Следователь сделал паузу, дав подростку время осмыслить сказанное, а затем продолжал все тем же тоном: – Тебе, наверное, известно, Володя, что следователь выполняет работу, которая поручена ему государством, и что выполняется эта работа в интересах народа. Ну, представь себе, что могло бы произойти, если бы я или, скажем, ваш участковый Алексей Николаевич вдруг заперлись у себя дома и совсем перестали выходить на улицу, наблюдать за порядком. Наверняка кое-кому пришлось бы туго…

Володя внимательно слушал, хотя по-прежнему глядел на ножку стола. Ахмеров, не спуская с него глаз, продолжал:

– Иногда люди очень нуждаются в нашей помощи. И насколько своевременной и полезной она окажется, зависит от самих людей, от их честности и правдивости. Вот поэтому издавна повелось: быть с нами искренними, откровенными, говорить только правду…

– Володя честный мальчик, я за него ручаюсь! – подбодрила своего питомца Елизавета Михайловна, и он, подняв голову, с благодарностью посмотрел на нее.

– Тем лучше! – улыбнулся следователь, многозначительно переглянувшись с Мироновым и директором школы, – нам бы и не хотелось думать о нем иначе…

Теперь Володя уже сидел прямо, положив на колени маленькие бледные руки, лишь пошевеливал от волнения пальчиками. Глаза его смотрели на следователя с затаенным страхом, сквозь который лихорадочно прорывалось мальчишеское любопытство. Казалось, мальчуган интуитивно ждал вопроса, хотя в сущности не знал, как поведет себя этот сидящий перед ним очень непривычный и очень странный «дяденька из прокуратуры».

Ахмеров положил на стол бумагу и ручку и чуть придвинулся ближе.

– Позапрошлой осенью, Володя, когда в школе начались занятия, ты порвал брюки. Помнишь? Расскажи нам, как это случилось?

Мальчик вздрогнул. Лицо его побледнело, потом, наоборот, стало красным, как от леденящего ветра. Брови будто конвульсировали: то соединялись, то раздвигались. Несколько раз он судорожно открывал рот, порываясь что-то сказать. В беспомощности, растерянно глянув на своего классного руководителя и всхлипнув, опустил голову.

Ахмеров опешил: как быть дальше – утешать мальчика или взять тайм-аут.

Халилов заметил это и показал взглядом на дверь. Это означало: выйдите на минутку.

Следователь и участковый повиновались.

Прошло пять или десять напряженных минут, прежде чем Козырева открыла дверь и попросила их зайти.

– Володя немного переволновался, – с виноватым видом сообщила она, – но сейчас он успокоился.

Учительница заняла место рядом с Кожемякиным, который сидел теперь как прежде, лишь склонил набок голову.

– Ведь правда, Володя? – И, получив утвердительный кивок, перевела взгляд на Ахмерова: – Вот видите. Я же говорила…

– Итак, я слушаю тебя, Володя, – сказал следователь, когда все расположились по своим местам. – Только давай договоримся так: ты будешь рассказывать нам лишь то, что сам видел, сам слышал или же сам делал. Всякие преувеличения, намеки, догадки исключаются. Договорились?

Снова короткий кивок. Пауза… И, наконец, первые произнесенные с трудом слова:

– Брюки я порвал, когда… когда к тете Поле в окошко лазил…

– Рассказывай, рассказывай все как было, – стараясь перебороть нерешительность ученика, заулыбалась Елизавета Михайловна, и эта улыбка, похоже, подействовала на Володю.

– Тогда мама еще в Баку была, а тятьку в милицию забрали. Мы с бабой Женей только вдвоем жили, – торопливо и возбужденно, словно очнувшись, начал рассказывать мальчуган, смешно раздувая щеки. – Баба Женя тогда в район ездила и приехала вечером, когда я из школы пришел. Она сразу куда-то ушла, а как стемнело, вернулась и говорит: «Возьми с собой карманный фонарик». Я оделся и пошел за нею. Во дворе баба Женя взяла из сарая веревку и дала мне. «Держи, говорит, пригодится»… Потом мы шли мимо речки, куда-то свернули…

Кожемякин нахмурил брови и начал теребить пуговицу на пиджаке.

– Рассказывай, рассказывай, – тихо произнесла Козырева, коснувшись рукой его плеча.

– Где и как шли, я уже теперь все до капельки не помню. Темно было. Огород помню, потом калитку, потом дом и сад. Я спрашиваю бабу Женю, чей это сад? А она отвечает: «Полинкин. И дом тоже ее». Сама дает мне маленькую коробочку и говорит: «Вон видишь маленькое окошко? Тебе надобно пролезть в него и пройти через чулан в прихожую. Там сундук слева в углу стоит. Поднимешь крышку и сунешь коробочку глубже, под самые вещи. А окошко, говорит, открыто, ты только толкни его». Мне стало страшно…

Мальчик поежился, ощутив, видно, то, о чем рассказывал настолько живо и явственно, что ему показалось: страхи пережитой осенней ночи снова вернулись. Лишь почувствовав на своей спине ладонь сидевшей рядом учительницы, он успокоился и продолжал:

– Я сказал бабе Жене: не хочу лезть в