Дочки-матери - Алина Дягилева

Все улицы в Счастье и в городе были обклеены листовками с фотографией Алекса, но самая активная фаза поисков уже подошла к концу. Прошло две недели с момента его исчезновения, волонтеры и спасатели перестали прочесывать лес вокруг поселка и теперь надеялись на то, что кто-то видел его в городе.

Всех ребят очень долго допрашивали вместе и по отдельности, но Марк и Лиса стояли на том, что в последний раз видели Алекса вечером шестнадцатого июня у него дома, после чего, отправившись на прогулку к реке, они обнаружили в лесу его брата.

Марк и Лиса чувствовали себя виноватыми, ведь у них единственных все сложилось благополучно, насколько это возможно. Отец Марка и родители Лисы решили, что готовы поверить детям, а если не поверить, то просто пойти им навстречу ради благополучия семьи, и согласились переехать. Собрав всю волю в кулак, они так и не вернулись в Счастье, наняв две команды грузчиков для организации переезда. По счастливому стечению обстоятельств съемная квартира, куда переехала Лиса, оказалась совсем недалеко от квартиры отца Марка. Папа Лисы, недолго думая, выставил дом на продажу, но, учитывая шумиху, поднявшуюся в последние недели вокруг поселка, особого спроса не было.

Впереди у ребят было два месяца школьных каникул, после которых они должны были пойти в одну и ту же школу. Они и сами понимали, что все складывается для них даже слишком идеально, и боялись, что в этом есть какой-то подвох. Но дни шли, а они так и продолжали каждый день гулять за руку по набережной, по паркам, покупать мороженое и расставаться у подъезда Лис, когда темнело и ей начинала названивать мама. Они решили, что пусть будет, что будет, а пока они заслужили право немного понаслаждаться жизнью.

17 июня, среда

Филипп бежал домой. Бежал сломя голову. Ноги едва касались земли. Казалось, он летит, а не бежит.

Он не оглядывался. Ему казалось, что и болото, и забор, и брат все еще там, прямо у него за спиной, сколько бы он ни бежал. Что он все еще слышит его крик, а стоит ему повернуться, то он увидит его глаза – огромные голубые глаза, полные ужаса, отчаяния и осознания предательства.

Он увидел свой дом. Нужно было остановиться. Нужно было перестать бежать и перевести дыхание. Нельзя было вот так влететь в дом, ведь тогда мать сразу все поймет. Поймет, что с Макаром случилось что-то ужасное. Нужно успокоиться. Сделать вид, что ничего не случилось. Что ты не знаешь, где он. Может, к Калмыкиным в гости пошел с Сережкой играть? Да нет, что за глупость, мать ведь знает, что Макарка от него ни на шаг. Что же делать? Ноги продолжали нести его. Вот уже до калитки остались считаные шаги. Он еще раз попытался затормозить. Но его не остановил даже забор. На полном ходу толкнув калитку, он влетел во двор и заорал:

– Мама-а-а!

Испуганная мать выскочила на крыльцо с полотенцем в руках.

Филипп упал на землю к ее ногам и затрясся.

– Мама! Макарка утонул. Я недоглядел, мамочка. Я отвернулся, а он убежал. Птичку увидел и полез за забор… Прости меня, мамочка, я недоглядел…

День шел за днем. Больше всего на свете Филипп хотел, чтобы мать наорала на него. Чтобы отец избил его до полусмерти. Да что там до полусмерти, чтобы он просто убил его. А еще лучше, чтобы он, Филипп, сам утонул в этом болоте. Лежал там мертвый, чтобы мама плакала и убивалась по нему. Но никто не бил его и не орал. Никто не ругал и не винил его. И это было самое страшное. Мать ходила по дому бледной тенью, бессмысленно переставляя вещи с места на место. Отец пил беспробудно, не вставая с кухонной скамьи. Иногда, проходя мимо Филиппа, который крался, стараясь тоже стать незаметным, мать рассеянно гладила его по голове и что-то шептала. Иногда он различал слово «Макарушка». Отец иногда поднимал на него мертвые, пьяные глаза и словно собирался что-то сказать, но потом снова опускал голову и склонялся над стаканом. Филиппу хотелось заорать: «Это я, я убил его! Я виноват! Накажите меня! Побейте меня! Убейте меня». Но он молчал, сторонился родителей и все больше прятался в дальней горнице, потому что быть в комнате, которую они делили до этого с братом, было невозможно – там все еще были его вещи, одежда, игрушки, книжки с картинками, которые отец привозил ему из города по праздникам.

По ночам Филипп лежал без сна, уставившись в черный потолок. За стеной забывалась тяжелым и неверным сном мать, отец спал, как сидел, за кухонным столом, опустив голову на руки. Стакан, скатившись, лежал на полу.

Филипп слушал дом. Дом осиротел. Никто не сопел и не ворочался рядом. Никто не задавал ему тысячу вопросов. Никто не просился полежать с ним, потому что под его кроватью бабайка. Филипп грыз ногти до мяса и представлял, как отец встает из-за стола, берет от печи кочергу или первое попавшееся полено, склоняется над ним и начинает со всей мочи лупить его по бокам, по животу, по ногам, по лицу. Или что мать со вздохом поднимается с кровати, подходит к нему, долго-долго смотрит на него в упор и говорит:

– Гаденыш мелкий, тварь проклятая, змей подколодный, лучше бы ты сдох!

И бьет его по щеке наотмашь. И плюет ему прямо в лицо.

Он закрывает глаза и даже стирает воображаемый плевок. Он понимает, что его мучение не закончится никогда. Что его искупление возможно только через наказание, но родители убиты горем, они неспособны его наказать. И он начинает молиться. Зажмуривается, стискивает зубы до скрипа и молится, он просит любые существующие в мире силы прийти и наказать его. Наказать его за подлое зло, за предательство, за убийство невинного брата. Только так он может спастись. Без наказания он скоро кончит даже хуже, чем брат, он провалится в небытие, в которое уже впали его родители.

Он снова начинает спать в их общей с братом комнате. Так больнее, так правильно. Ему должно быть больно, гадко и страшно. Каждый день он ходит на болото и подолгу сидит перед забором, секунда за секундой воспроизводя в памяти события того дня. Он плачет и просит