Темная тайна художника - Моника Фет

– Если вы будете путаться у меня под ногами, у вас будут проблемы. Это ясно?

Оказавшись на улице, Майк не мог сдержать возмущение.

– Безвольная тряпка! – Он изо всей силы пнул урну, которая попалась ему на пути. С оглушительным грохотом она опрокинулась. Мусор высыпался на тротуар. – Ни на что не способная, тупая, высокомерная задница!

– Ты несправедлив по отношению к комиссару, Майк. Он всего лишь беспокоится о нас.

– Он должен беспокоиться не о нас, а об Ильке, этот жалкий, глупый болтун! – Майк с размаху ударил по почтовому ящику. Маленькая собачонка, которая была привязана к стойке для велосипедов перед булочной, испуганно прижала ушки.

Я взяла Майка за руку, чтобы он окончательно не потерял голову. Видимо, события последних дней доконали его, если он настолько потерял самообладание.

– Сам пораскинь мозгами, – сказала я. – Комиссар оставил журнал себе. Значит, он займется этим.

В ответ Майк лишь что-то пробурчал. Но и без этого ворчания я знала твердо – мы будем продолжать путаться у комиссара под ногами, нравится ему это или нет.

Имке была занята тем, что готовила отчет о своей поездке для консультанта по налоговым вопросам. Она привыкла делать это сразу после возвращения домой, а не откладывать на потом, чтобы до минимума сократить расходы, которые должна была понести.

Работа, которая не была связана с написанием книг, всегда навевала на нее страшную скуку. Поэтому она обрадовалась, когда зазвонил телефон.

– Имке Тальхайм.

Какое-то время в трубке царила тишина. Словно человек на другом конце провода собирался с мужеством, прежде чем заговорить. Или был занят чем-то другим.

– Комиссар Мельциг. Добрый день, фрау Тальхайм.

Имке была глубоко потрясена, услышав его голос. Ее охватили прежние чувства. Даже страх.

– Как вы поживаете?

Она знала, что, задавая этот вопрос, комиссар действительно беспокоился о ней. Он не относился к тому типу людей, которые употребляли пустые фразы исключительно из вежливости.

– У меня проблемы, – призналась она. – Как тогда.

Тогда. А ведь все это происходило совсем недавно.

– Из-за вашей дочери?

– Да. У меня такое чувство, что она опять играет с огнем.

Имке было приятно разговаривать с ним. Это было как в детстве, когда она приходила из школы с полностью распустившимся чулком и отдавала его матери, чтобы та сделала что-нибудь. Сейчас она делилась с Бертом Мельцигом своим горем.

– Я порекомендовал Ютте и Майку дать отбой, – сказал он. – Но сомневаюсь, что они прислушаются к моему совету.

Его слова действительно успокоили ее и привели мир почти в надлежащий порядок. Она снова прониклась к нему доверием. Уже одно это оказалось для нее большим утешением.

– Есть какие-нибудь новости? – спросила она.

Комиссар помедлил.

– Мы отрабатываем несколько версий, – ответил он наконец. – Сегодня фотография пропавшей девушки была опубликована в обеих местных ежедневных газетах. Надеюсь, что это поможет нам в какой-то мере продвинуться вперед.

– Как вы относитесь к версии похищения?

– Пока у нас нет конкретных доказательств.

Комиссар помолчал, и Имке с удивлением почувствовала, что ей хочется, чтобы он не вешал трубку, а продолжал говорить. Ей нравился его голос. Она уважала его за то, что не на всякий вопрос у него уже был готовый ответ.

– Никаких свидетельских показаний?

– Никаких. У нас нет никого, кто хоть что-нибудь видел. Но появилась информация о психических проблемах.

– Вы думаете о самоубийстве?

– Не обязательно. Возможно, девушка запуталась и просто потеряла ориентацию.

Это оказалось гораздо больше того, что он имел право ей рассказать. Имке по достоинству оценила его откровенность.

– Я скоро закончу свою новую книгу, – сказала Имке. – Она должна появиться осенью. Могу я прислать вам экземпляр?

– Это та книга, над которой вы работали при нашей первой встрече?

– Да, именно та.

– Тогда буду очень рад этому.

Комиссар спросил еще, как продвигается расследование кражи в ее доме, которое пока до сих пор ничего не дало, потом они попрощались, и Имке подошла к окну и выглянула наружу. Длинная, холодная зима решила, по-видимому, сделать небольшую передышку. Ярко светило солнце. Теплый, мягкий свет заливал окрестные луга. Ястреб, который раньше был занят тем, что усердно чистил оперение, сейчас расправил крылья и медленно и мощно кругами поднимался ввысь. Имке восприняла это как знак свыше. Как призыв отпустить дочь, перестать опекать ее по мелочам. И она решила не беспокоить ее сейчас своими звонками.

Освещение было идеальным. Свет падал из окон под углом. Одна половина лица Ильке была освещена, другая оставалась в тени. Создавалось такое впечатление, что ее волосы пылали. Рубену показалось, что за прошедшие годы золотистый оттенок только усилился. Волосы отливали то медью, то старинным золотом. А временами светились как зарево пожара.

Рубен договорился встретиться с комиссаром Бертом Мельцигом после обеда. Он постарался отогнать мысли о предстоящей встрече. Сейчас он хотел полностью сосредоточиться на портрете Ильке. На ней была длинная черная юбка и облегающий черный пуловер, который оставлял открытыми шею и плечи. Ильке не хотела надевать эти вещи, но Рубен пригрозил ей, что в таком случае не возьмет ее наверх. И только после этого она смирилась с его желанием.

С тех пор она не произнесла ни одного слова, а лишь молча изменяла позу, когда он просил ее об этом. Ее лицо было бледным, а под глазами залегли тени, однако это только усиливало ее очарование. Это придавало ей особую одухотворенность, которая создавала прелестный контраст с ее милым юным лицом.

Пальцы Рубена непрерывно водили мелок по бумаге. Они не останавливались ни на мгновение, наносили каждый штрих на соответствующее место. Рубен подумывал о том, что из этих рисунков мог бы возникнуть целый цикл. Такая серия рисунков, которую он никогда никому не продаст. Так как эти рисунки касались только его самого и Ильке.

– Скажи хоть что-нибудь, – попросил он. – Не сиди здесь как немая.

Вместо того чтобы ответить, Ильке начала плакать. Негромко, без причитаний. По ее щекам медленно стекали крупные слезы. Озадаченный этим Рубен отложил мелок в сторону и присел на корточки перед ее стулом. Он осторожно заключил ее в объятия.

На этот раз она не сопротивлялась. Но и не отвечала на его объятия. Просто сидела выпрямив спину и плакала.

Рубен прижался губами к ее волосам. Он вдыхал их аромат, целовал ее глаза, подбородок. Слезы были солоноваты на вкус. Только раз, один-единственный раз она была такой же, как сейчас, такой же оцепеневшей и безутешной. Один-единственный раз.

Родителей нет дома. Вечером в здании банка открывается фотовыставка. За вернисажем последует большой прием. Отец как