Кованый сундук - Александр Исаевич Воинов

Ткачевич густо подчеркнул цифру карандашом.

– Если Петри удастся сразу взорвать всю систему, то к черту полетит не только весь порт. От сотрясения почвы будет разрушен прилегающий к порту район, все здания на Приморском бульваре и даже театр…

– Что можно сделать? – спросила Лена.

– Надо нарушить систему!

Лена, не отрываясь, смотрела на зловещую цифру. Она понимала, как неимоверно сложно осуществить то, что предлагал Ткачевич. Ведь она своими глазами видела закопанные бункера и траншеи.

– Как же это сделать? – спросила она.

Ткачевичу, однако, эта проблема не казалась безвыходной. В той истинно немецкой тщательности, с которой вся система была замаскирована, таились большие возможности. Крейнц зарыл провода, считая, что этим самым он сможет уберечь их от возможных диверсий. Нельзя отрицать, что в этом расчете есть здравый смысл. Однако навряд ли можно заметить обрывы проводов, если, несмотря на бдительную охрану, кому-то удастся повредить их. Определить же, где пролегают траншеи, даже ночью, при слабом свете фонарика, не так уж сложно: они покрыты свежей землей.

Миша настоял на том, чтобы Лена больше на работу в порт не ходила. Петри приказал составить списки грузчиков, указав их домашние адреса, для того, чтобы насильно посадить их на корабли и вывезти из Одессы.

Но, как оказалось, Петри собирался эвакуировать далеко не всех.

Выбрав одну из свободных минут, Миша решил поглубже прощупать подлинные намерения своего начальника.

– Господин зондерфюрер, я изменил русским и помогал вам, – сказал он. – Теперь я хочу уехать в Германию…

Петри сокрушенно развел руками.

– Ах, Миша, – участливо сказал он, – русские скоро будут здесь, а нам даже всех своих людей вывезти не удается. Мой вам совет: постарайтесь проникнуть в катакомбы, отсидитесь там, а когда придут русские, выйдете вместе со всеми.

– Значит, вы, господин зондерфюрер, мне отказываете?

– Что делать?! Я смог включить в список лишь одного Ткачевича.

Так! Очень ценные сведения. За свою судьбу, значит, Миша может не беспокоиться. А Ткачевич должен заранее обдумать, как ему поступить. Ведь списки тех, кого увезут принудительно, оказывается, уже подготовлены.

Выяснить, у кого эти списки находятся, не составило большого труда. Через несколько часов Ткачевич уже знал, что они хранятся у работника «Зеетранспортштелле» Вадима Михайловского. Миша осторожно поговорил с этим обычно замкнутым человеком и понял, что тот поможет с большим риском похитить и уничтожить списки, но сделает это в тот момент, когда у Петри уже не останется времени составить новые. Если это удастся, будет спасено несколько сот человек и сорвана погрузка.

Вечером первого апреля Надя радировала: город и порт в эвакуационной горячке. А в одиннадцать утра на другой день передала о том, что из города усиленно отходят все германские войска, что объявлена эвакуация населения в возрасте от 14 до 50 лет; что в Румынию ушел пароход «Мадонна» водоизмещением в три с половиной тысячи тонн – на борту у него продовольствие и медикаменты; отплыли девять быстроходных десантных барж с тремя тысячами немецких солдат и двумя тысячами раненых.

Вечером четвертого апреля напряжение эвакуации по всем признакам начало спадать. Натушар уехал, и неизвестно было, вернется ли он назад.

Из окна здания управления Миша и Ткачевич долго смотрели на груды ящиков в порту, на пакгаузы и склады. Постепенно сгущался вечерний сумрак. Солнце склонялось к западу, и темнеющая синева моря, казалось, уходила в бесконечность.

– Миша, нельзя больше ждать! – нарушил Ткачевич затянувшееся молчание. – Давай сделаем все сегодня ночью.

– Вы думаете, они взорвут порт еще до своего отхода?

– Нет, но у нас не останется времени.

Миша согласился. Риск остается риском. И с каждым днем он будет лишь усиливаться.

– У меня есть на двадцатом причале знакомый румынский солдат – Сергей Федоров, – сказал Миша.

– Румын с фамилией Федоров? – удивился Ткачевич.

– Нет, он молдаванин. Я давно с ним знаком, к нему присматривался, а сегодня утром поговорил начистоту. Он обещал помочь…

– Ну, если ты уверен, привлеки его, – сказал Ткачевич, – но действуй решительно.

Время от времени звонил телефон. Ткачевич снимал трубку, отдавал короткие распоряжения. Потом его вызвал в себе доктор Петри, чтобы уточнить, какие важные грузы еще ждут отправки.

Миша томился в одиночестве часа два. На порт спустилась прохладная апрельская ночь. Редкие огни мелькали у причалов, то загорались, то мгновенно исчезали, словно их задувал ветер. На причалах, охваченных эвакуационной горячкой, грузчиков оставалось мало. Многие уже пронюхали, какая им грозит опасность, и попрятались. Оставшимся в порту помогали моряки и солдаты. Гулко начинали лаять сторожевые собаки и под строгим окриком тут же замолкали.

А что если для начала пойти в разведку? Кто знает, какие неожиданности могут сорвать план, если не увидеть, что делается в порту хотя бы на ближайших причалах.

Как пригодились навыки, которые он получил в разведке в те уже давние времена, когда воевал на Северном Кавказе. Но тогда он действовал в составе целой группы. И она называлась «войсковая разведка». А сейчас ему приходится самому, на собственный страх и риск, определять и направление поиска, и время.

Ткачевич замкнутый и немногословный человек… Однако он знает, что делает, и на него можно положиться. А каким изнурительно длинным путем они шли друг к другу. Каждое словно бы невзначай оброненное слово становилось ступенькой лестницы, которая могла привести к краю обрыва, но не привела… Нет, Ткачевич, при всей сложности его положения, искусно ведет свою игру с Петри, и он, Миша, рядом с ним спокоен.

Миша постоял перед окном, глубоко вздохнул, точно пловец перед прыжком в воду с вышки, осторожно вышел из дома и крадучись направился к двадцатому причалу.

Это только кажется, что ночь прикрывает человека, который стремится к незаметности. Ночь обостряет все чувства. Обманчивые тени обступают, теснят, сжимают, и каждый шаг становится мучением. Где-то заскрипел гравий, откуда-то донесся стук железа, а кажется, что совсем рядом смертельная опасность.

Он не сделал и десяти шагов, как вдруг услышал приближавшегося к нему патруля и едва успел прыгнуть за ящик. Нет, по дороге идти опасно! Ведь особых дел у него на двадцатом причале сейчас нет, и его могут задержать.

Самое верное – пробираться напрямик по грудам железа и всякого хлама, который скопился в порту. Этот путь связан с риском сорваться и разбить себе голову о какую-нибудь железную чушку. Но это все же менее опасно, чем непрерывно бегать от патрулей. Если они его заметят, то, несомненно, установят наблюдение, и тогда