Нас предупреждали - Челси Ичасо

Отпираться ей незачем, ведь она чистосердечно призналась во всем остальном. К тому же, она с легкостью могла бы все свалить на своего покойного мужа. Следователь говорит, это не может повлиять на ее тюремный срок, поскольку – если присяжные не будут спать на своих местах, – ей предстоит провести в тюрьме остаток своей жизни.

Иногда мне кажется, что она слишком легко отделалась. Я знаю, что она потеряла мужа, но мне бы хотелось лишить ее большего. Я почти жалею, что не прикончила ее там, в том подполе, так же, как она убила моего отца.

Но тогда я бы приблизилась к пониманию, каково это – быть ей, замарать руки кровью. Сомневаюсь, что мне от этого стало бы хоть немного легче. Я рада, что удар, который я нанесла ей той костью, лишь помог мне сбежать, но не оборвал ее жизнь, даже если она заслуживала смерти.

Вместо того чтобы сосредоточиться на убийце моего отца, я попыталась мыслями обратиться к маме. На нее столько всего свалилось. На нас обеих, но особенно на нее. Я думаю, к ее горю примешивается огромнейшее чувство вины за то, что она все эти годы верила в ложь об отце. Как-то ночью я проходила мимо ее комнаты и услышала из-за двери ее плач. Мне кажется, я слышала, как она шепчет: «Прости, что я даже не попыталась тебя найти».

Горевать по папе было неловко и неестественно. Это не похоже на смерть близкого родственника, ведь папы не было рядом последние десять лет. Странно оплакивать потерю человека, которого и так не было рядом. Нам пришлось заново познакомиться с мужчиной, которого мы когда-то знали, но думали, что он от нас ушел. Нам пришлось его воскресить – лишь для того, чтобы снова увидеть, как он умирает. Только так мы смогли оплакать потерю того, что могло бы быть, что должно было быть. Сейчас мы горюем по мужу и отцу, который мог бы у нас быть, но которого никогда не будет.

Артуро Родригез и Сесилия Дурхэм заходили к нам, чтобы проведать маму. Сначала я думала, она их на порог не пустит. Но она пустила, и они не только извинились перед ней, но и предложили ей должность в компании и кое-какую финансовую компенсацию за прошедшие десять лет. Я спросила, не думает ли она, что они пытаются купить ее молчание, чтобы никто не задавался вопросом, сколько им на самом деле было известно. Но она не позволила мне развить эту мысль. Она сказала, что рада возвращению Сесилии в свою жизнь и что было бы неплохо снова выйти на работу с нормированным графиком.

Я не стала на нее давить. Думаю, мы с мамой сейчас в одной лодке – она тоже не хочет зацикливаться на ненависти или обидах. Ведь это все равно что заковать себя в кандалы и обречь на добровольное заточение.

Может, именно Калеб помог мне это увидеть, еще до того, как я нашла убийцу моего отца. Конечно, он обладает способностью время от времени вводить меня в транс своими взглядами. А когда он переплетает свои пальцы с моими, я оказываюсь полностью в его власти и готова идти за ним куда угодно. Но в тот момент, когда я отпустила свою многолетнюю обиду на Калеба, то обрела свободу

Поэтому я и уговариваю себя не зацикливаться на своих претензиях к «дорогому другу» Калеба, пока мы поднимаемся на лифте – я на костылях, Калеб рядом.

Мы стучим в дверь, и биологический отец Виктории, Трэвис Уитлок, впускает нас в палату. Я помню мистера Уитлока еще по тем временам, когда был жив мой папа, до их развода с Бьянкой. Теперь не могу не задаваться вопросом, почему они развелись. Был ли мистер Уитлок еще одним человеком в мире, который знал, на что способна эта женщина, или же ей удалось его обмануть, как и всех остальных?

– Привет, ребята, – говорит он с теплой улыбкой.

Виктория лежит в постели и смотрит телевизор, который висит на противоположной стене. Там идет какое-то кулинарное шоу.

– Привет, – слабым голосом произносит она, пытаясь поднять изголовье кровати.

– Я помогу, – говорит Калеб, подходя и беря в руки пульт управления.

– Спасибо.

Мистер Уитлок закидывает на плечо сумку для ноутбука.

– Я спущусь в кафетерий, отвечу на пару писем по работе. Если ей что-нибудь понадобится, нажмите на кнопку. – Он закрывает за собой дверь, оставляя нас наедине с Викторией в холодной комнате, пропахшей антисептиком.

Подрегулировав изголовье, Калеб пододвигает к кровати пару стульев.

– Как ты сегодня? – спрашивает он.

Виктория натянуто улыбается:

– Признаков инфекции нет. Лекарства действуют.

Когда медики прибыли на заброшенную территорию курорта в ту ночь, Викторию тут же увезли на операцию. Какое-то время состояние ее оставалось критическим.

Калеб приехал навестить ее, как только ему разрешили, а я до сих пор воздерживалась. Я не могу винить Викторию в преступлениях ее родителей, но я сомневаюсь в ее абсолютной невиновности. Я не знала, что прочитаю в ее взгляде, когда наконец посмотрю ей в глаза.

Несмотря на то, что Виктория была явно шокирована, обнаружив своих мать и отчима под капюшонами в ту ночь, кое-что просто не сходится. Например, тот факт, что она была в кафе-мороженом с парнями в тот день, когда пропал телефон Калеба. Я была полностью сосредоточена на Джеймисоне, но Виктория с легкостью могла стащить телефон и отправить те сообщения.

А еще Виктория должна была оставить приоткрытой дверцу подпола, но не сделала этого.

Опять же, она заявляла, что ее преследовали убийцы, когда она упала на ту трубу в заброшках. Но на кой черт мистеру и миссис Нильсен преследовать своего собственного ребенка? И она единственная, кто получил ранение без свидетелей, – удобно, не правда ли?

У меня в голове имеется кое-какая теория на этот счет. По моим прикидкам, мистер и миссис Нильсен считали, что никто не станет их подозревать, если убийца погонится за их собственной дочерью, особенно если она в результате получит ранение. Плюс ко всему, если их когда-нибудь поймают, ее ранение вызовет сочувствие. Прямо как сейчас.

Я не вполне понимаю, как они планировали воплотить этот сценарий. Может, ее мать или отчим ткнули в нее трубой, но она проникла слишком глубоко? Наверное, мы никогда этого не узнаем.

И последняя маленькая деталь, которая свербит у меня в мозгу: Виктория сидела на крыльце, когда ее отчим – который, как мы думали, был без сознания, – встал и пошел на меня с ножом.