Familia. Две женщины, две правды, одна тайна - Лорен Э. Рико

Вхожу в свой собственный сон и наблюдаю, как маленькая я становится рядом с ней на колени. Мне года четыре или пять – столько, сколько мне было, когда мама умерла. Мои пальчики сразу же принимаются ощупывать трещины в винно-красной виниловой обивке ограждения – я знаю эти трещинки и быстро нахожу место, где винил крепится к дереву. Сосновая древесина такая гладкая, если не считать маленького углубления в том месте, где находился выпавший сучок. Все это так… сюрреалистично. Но я не могу сказать, что это неприятно.

Моя мать медленно осеняет себя крестным знамением, показывая мне каждое движение, чтобы я могла последовать ее примеру. И, когда я делаю это, она вознаграждает меня своей лучезарной улыбкой. Ее губы накрашены, но помада не кричащая, а мягкого темного оттенка. Кажется, будто мама сошла с экрана, будто она снималась в кино про Вторую мировую войну. У нее темные вьющиеся волосы и яркие голубые глаза, в которых одни оттенки переходят в другие. Она невероятно красива. И она так молода! Хотя, с другой стороны, ей и полагается быть молодой. Она осталась такой, какой была на протяжении всех этих лет, пока земля продолжала вращаться вокруг своей оси. Пока сама я становилась старше, и теперь мне на пять лет больше, чем было ей, когда она умерла.

Когда она склоняет голову в безмолвной молитве, я неотрывно смотрю на нее, впитывая в себя каждую деталь ее облика – каждую линию, каждую тень на ее лице. Мне хочется запомнить ее профиль, чтобы он остался в моей памяти после того, как я проснусь.

О чем она молится?

Мама поднимает голову и глядит на меня, как будто услышала мой вопрос. Когда она начинает говорить, от звука ее голоса у меня перехватывает дыхание – потому что я помню этот голос еще с того времени, когда находилась в ее утробе.

– Я зажгла свечу и молюсь о тех, кто оставил нас и теперь в раю, – тихо поясняет она. – Они должны знать, что мы всё еще любим их и что они не забыты. – Мама кладет руку на свой живот, который, как я впервые замечаю, немного выпирает. – И также я молюсь за ту малютку, которая еще не появилась на свет, – за твою сестричку Мариану. Я возношу молитву о том, чтобы она родилась здоровой и чтобы у нее была счастливая жизнь. И ты тоже должна молиться за нее, Исабельита. Потому что, если у тебя есть сестра, ты никогда не будешь одинокой в этом мире. Она единственный человек, который будет с тобой всю твою жизнь, mija. De la cuna a la tuma – от колыбели до могилы.

– Пожалуйста, мама, не покидай меня, – прошу я.

– Но, моя дорогая, я никогда тебя и не покидала, – ласково говорит она с ободряющей улыбкой. – Я всегда была у тебя вот здесь. – Она легко касается своего сердца, а затем моего. – Somos familia ahora y siempre – мы семья, теперь и всегда.

Я не знаю, что заставляет меня вернуться в реальный мир, но это происходит внезапно и без предупреждения, буквально вырвав меня из объятий матери. Мой взгляд начинает метаться по комнате, дыхание становится частым и неровным.

– О Господи, – шепчу я, говоря сама с собой. – Это был сон… это был всего лишь сон. – Касаюсь своего лица и обнаруживаю, что оно мокрое от слез. Все было таким реальным, что я плакала во сне.

– Матео, – начинаю я, повернувшись к его стороне кровати.

Но его там нет. И в комнате стоит тишина, потому что наш дом пуст.

Бросаю взгляд на часы и вижу, что уже почти девять. Я проспала всю вторую половину дня и весь вечер.

– Он не оставит меня, – говорю я себе. Затем повторяю, уже более твердо: – Он не оставит меня.

Иду в ванную, надеясь, что, если умоюсь холодной водой, это поможет мне проснуться и успокоиться. Как бы не так. Долю секунды мне кажется, что из зеркала на меня глядит отражение моей матери. У меня уходит еще мгновение, чтобы осознать, что это не еще один сон и не призрак.

После всех этих лет, после всех этих туманных, размытых воспоминаний я увидела свою мать ясно и четко, увидела такой, какой она была в двадцать пять лет. И сейчас я ошеломлена тем, как похожа на нее. Столько лет я пыталась точно представить ее перед мысленным взором – и на холсте, – и все это время она была здесь, прямо передо мной.

Хватаю полотенце, вытираю лицо, иду в гараж, включаю свет и пробираюсь к задней стене, где, прислоненный к бетону, стоит натянутый на подрамник холст, накрытый брезентом. Когда я снимаю брезент, на меня смотрит моя мать – вернее, это была моя последняя попытка запечатлеть ее образ. Теперь, когда сон все еще свеж в моей памяти, я обнаруживаю, что мне удалось неплохо отобразить ее физические черты, но я совершенно не смогла передать ее дух. Ее ласковый взгляд, ее мягкую улыбку, морщинки участия и беспокойства на ее лбу… все это я упустила, а ведь именно это и делало ее такой, какой она была. Протягиваю руку и дотрагиваюсь до холста. Этот ее портрет неверен, и его уже не исправишь. Мне придется писать заново… потому что я должна точно передать ее облик. Это должно что-то значить – и для нее, и для меня. И тут я вспоминаю слова Матео…

Я хочу, чтобы ты наконец посмотрела своим демонам в лицо – раз и навсегда.

Но моя мать не демон. Наоборот, она ангел – неземное существо, которое каким-то образом смогло послать мне знак. Интересно, а сколько ее посланий я пропустила? Понадобился этот сон – как удар сковородкой по голове, – чтобы я услышала то, что она пыталась сказать мне о Мариане… и обо мне самой.

Так что, думаю, из демонов, которым я должна посмотреть в лицо, остается только Альберто. Разве что…

Прикрываю рукой рот и качаю головой, все так же не сводя глаз с холста.

– Нет. Э-э-э… я не могу… – говорю я, продолжая качать головой.

Но я уже знаю, что это ложь.

Я могу это сделать.

И что более важно – я должна это сделать.

Потому что другого пути просто нет.

Глава 43

Мигель

Тот день

—¿Sí? – спросила монахиня, вглядываясь в него.

– Извините, сестра, мне надо поговорить с