Король Гарлема - Саша Южный

* * *

Анжело Немаладо был внебрачным сыном одного крупного гангстера из Калифорнии. Поговаривали, что отец хотел узаконить происхождение Анжело на свет, но пуля конкурента не дала ему это сделать. Анжело было тогда семнадцать лет, и он, естественно, не получил своей доли довольно немалого папашиного наследства.

Возможно, если бы не эта история с наследством и не состоявшимся усыновлением, Анжело спокойно окончил бы колледж, в котором учился, и стал бы одним из многих никому не известных клерков. Но кусок пирога, который пронесли перед самым его носом, с тех пор не давал Анжело покоя. Он бросил колледж и вместе со своим приятелем Алеком Блеем заявился к гангстерам. Имя отца послужило хорошей рекомендацией, но Анжело долгое время не мог выбиться в привилегированные члены мафии. В отличие от него, Алекс Блей – здоровый детина, сразу пошел в гору и очень скоро достиг своей вершины, но она оказалась не очень высокой.

Анжело заметили во время первой кокаиновой войны, когда латиноамериканцы, наводнившие Нью-Йорк, попытались прибрать к рукам не только рынок сбыта наркотиков, но и взять под контроль другие области нелегального бизнеса.

Немаладо разработал несколько операций, которые позволили ему захватить две крупные партии латиноамериканского кокаина. После этого его дела круто пошли вверх.

В первый день моего появления Немаладо, непонятно по каким мотивам, привез меня на кладбище и показал два надгробия, стоящих рядом друг с другом. Здесь покоился прах его матери и отца. Среди могил ледок, покрывающий черные глаза Анжело Немаладо, подтаял.

Потом мы перешли на западную часть кладбища, и я заметил, что в разных, на первый взгляд, надгробиях, разбросанных поблизости, есть что-то неуловимо общее. Я сказал об этом Немаладо.

– У тебя острый глаз, малыш, – оценил он и обвел рукой ближайшие могилы. – Здесь лежат мои друзья и соратники, бок о бок с которыми я делал свое дело. Им повезло меньше, чем мне. Эти люди были рождены для того, чтобы жить долгую жизнь и подметать улицы своего города. Но они предпочли жить коротко и ездить по этим улицам на дорогих лимузинах. Видишь вон то надгробие? – Немаладо указал на странный обелиск – большую белую птицу с широко раскинутыми крыльями, которая отрывалась от воды. – Там лежит мой друг Тито Янг. Горячий был парень. Мы любили одну девушку. Страсть хлестала из нас, словно кипяток из чайника, но мы были друзьями и потому решили разделаться с этим вопросом честно и просто – вышли навстречу друг другу с револьверами в кобурах, чтобы проверить, кто быстрей выстрелит. Мне удалось сделать это раньше, чем ему. До госпиталя он не доехал, умер в машине. Но когда он еще не потерял сознание, я с ним разговаривал. Мы оба сожалели, но не о содеянном, а о том, что судьбе было угодно сделать так, чтобы мы оба влюбились в одну девушку. Иногда я прихожу сюда один и разговариваю с ним. А вон там, – Немаладо кивнул еще на одну могилу. – Там покоится Бруно, – при этих словах Анжело вздохнул. – Иногда мне кажется, что я сожалею о нем больше, чем о других. Понимаешь, у Бруно… Я даже не знаю, как это объяснить. Ему уже было сорок, и вот в эти сорок у него, словно у ребенка, была мечта. Он хотел построить дом друзей, с видом на заходящее в море солнце. Этот дом должен был быть открыт для всех. Бруно не мог существовать в одиночку Я не знаю, сбылась бы она у него или нет, но он так про это рассказывал!.. Словно уже где-то видел такое. Мы любили слушать его, – Немаладо вздохнул и еще раз посмотрел на могилу. – Он был светлым, Бруно. А возле Бруно могила Билла Тимоти. Его прозвали Всадник без головы. Безрассудный был парень, но сердце имел мягкое…

Речь Немаладо звучала тихо и ненавязчиво. Он вспоминал о своих мертвых не спеша, с любовью, рассказывал про одного за другим, и я на время забыл про мир живых. Мир мертвых, о которых рассказывал Немаладо, вернее, мир в котором они когда-то жили, был ярче настоящего.

Когда мы уходили с кладбища, Немаладо остановился возле калитки, посмотрел на меня, усмехнулся и произнес:

– Приходит время, когда многое становится ненужным, и ты ходишь по кладбищу, как по квартире, которую в недалеком будущем собираешься снять. Тогда мертвые кажутся тебе гораздо нужнее, чем живые.

– Зачем вы привели меня сюда, мистер?..

– Анжело! Просто Анжело и никаких мистеров, – перебил меня Немаладо.

– Анжело, – сделав над собой легкое усилие, сказал я.

Немаладо ничего мне не ответил. Он молча вышел через калитку на улицу, остановившись у машины, задрал голову и посмотрел в небо.

– Я часто думаю, малыш, – неожиданно произнес он, – встречу ли там свою Марию. Она погибла в тридцать лет, и больше таких женщин в моей жизни не было. Больше я никого не любил. Она одна не боялась меня и тоже любила, любила таким, какой я есть. Как ты думаешь, басни это все о потусторонней жизни или нет?

– Думаю, что нет.

Немаладо кивнул и едва заметно улыбнулся.

– Зачем вы привели меня в это место? – опять спросил я.

– А ты разве не понял? К присутствию смерти надо привыкать и не боятся ее. Кто-то хорошо сказал: «Научись умирать и ты научишься жить». А кладбище – это знак смерти в этом мире. Интересно, что же все-таки происходит в том? – Немала-до опять задрал голову к небу.

Он был по-старомодному сентиментален и походил на донов из «Крестного отца».

Я сказал ему об этом.

Немаладо усмехнулся в ответ.

– Хотел бы я чтобы это было так. Но доны – это нечто другое, чем мы. Это неповторимый стиль. Да, они были совсем другие. Это была эпоха увлеченных людей, вместе с тем, не забывших патриархальные ценности и почитающих свою семью, умеющих по-настоящему ценить вещи, любить женщину и боготворить мать. Они чувствовали красоту мгновения и не комкали жизнь, как бумагу в сортире, делали все не спеша. Они только убивали быстро.

Немаладо замолчал и распахнул дверцу «Кадиллака».

Мы сели в него, и Боб, шофер Немаладо, завел мотор. Когда в окнах замелькала кладбищенская ограда, мой новый шеф произнес:

– Теперь все по-другому. Моментально. Кайф, жратва, секс. От появления желания до его реализации происходит ничтожная доза времени. Из жизни исчезла прелюдия.

Потом Немаладо надолго замолчал, очевидно, погрузившись в воспоминания.

Его телохранитель пакистанец Кадул, сидевший рядом со мной на заднем сиденье, бросил в мою сторону короткий взгляд