Без шансов уцелеть - Юнь Хуянь

На фотографии был разбитый пульт дистанционного управления, подпись гласила: «Найден под двухместным диваном у западной стены». Надеясь на удачу, Лю заглянула под диван.

Пульт все еще лежал там, рядом виднелась желтая табличка с номером 17. То ли из-за укромного места, то ли потому, что следователи не сочли находку значимой, это зернышко уцелело в опустошенном зернохранилище.

Лю нарисовала на полу мягким карандашом 5B треугольник с незамкнутой вершиной, затем просунула руку под диван и, аккуратно подцепив пульт табличкой, медленно вытянула его наружу; она долго рассматривала находку под увеличительным стеклом, потом спросила:

– В отчете сказано, как он разбился?

– Предполагают, кто-то случайно наступил на него и потом пнул под диван, – ответила Сы.

Лю покачала головой.

– Никакой случайности быть не может. Нагрузка распределена слишком равномерно. На него не просто наступили, его топтали. И серый осколок как раз отлетел в тот самый момент.

– Топтали? – удивилась Сы. – Зачем кому-то топтать пульт?

– Вот это тебе и предстоит выяснить, – сказала Лю. – Собери фрагменты и попробуй его восстановить.

Глядя на пульт, исколотый трещинами, подобно фарфору Гэяо[65], Сы слабо улыбнулась.

– Надеюсь, ты шутишь. Это даже не головоломка, а пытка какая-то.

– На месте преступления я не шучу. Забыла, как в марте прошлого года, расследуя дело о перестрелке в Тяньтунъюане[66], я собирала сотни осколков закаленного стекла? Мне потребовалось два дня и две ночи, чтобы восстановить траекторию пули.

Сы обреченно опустилась на корточки и принялась подбирать фрагменты, соединяя их один за другим.

Осмотр места преступления – процесс непрерывный, но, если его необходимо приостановить, следует оставить метку, чтобы потом вернуться точно к тому месту, где был прерван осмотр и продолжить, словно связывая концы нитей. Кроме того, важно не забывать стирать такие метки, чтобы не вводить коллег в заблуждение.

Лю вернулась к треугольнику, стерла его и продолжила движение по квадратам. Дойдя до восточной стены, она подошла к дальней двери, ведущей в аппаратную.

Она встала, открыла дверь, внимательно осмотрела компьютер и панель управления звуком, но не заметила ничего подозрительного.

Лю снова опустилась на корточки, всматриваясь в тесный угол между дверью и стеной – здесь когда-то лежало скорченное тело Гун Цзина, а из-за двери торчала его рука…

Теперь остались только белые линии, очерчивающие контуры тела.

Лю уже собиралась подняться, когда в сознании мелькнула внезапная догадка.

Она легла на пол, повторяя позу очерченного силуэта, и попыталась вытянуть руку из-за двери…

Сы, увидев это, вздрогнула.

– Ты что творишь?

Лю поднялась, отряхнула пыль и, выходя из комнаты, тихо пробормотала:

– Вспомнила рассказ Агаты Кристи «Зеркало покойника»[67]. Там Пуаро расследовал преступление, замаскированное под самоубийство, и, глядя на тело погибшего сэра Жерваза, тонко подметил простую деталь.

– Какую? – спросила Сы.

– Пуаро сказал: «До чего же неудобное положение…»

2

Так темно… И я одна.

Коридор на втором этаже тянулся, словно шахта, уходящая в бесконечность, Мяо стояла точно по центру этой шахты, со всех сторон одно и то же – вязкий полумрак, как и в ее памяти.

Что же все-таки произошло?

Рядом нет ни Лю, ни Сы, только я, одиноко стоящая в зловещем здании у озера.

Человек, если вдуматься, всегда одинок. Те, кто стремятся вырваться из одиночества, лишь тонут в нем еще сильнее – так и убийца, который расставляет ловушки, стараясь сбить следствие, оставляет после себя лишь больше улик. Я привыкла к одиночеству, я ценю одиночество. Одиночество – своего рода достоинство, оно гораздо благороднее всех этих мелочных интриг, подражания толпе и заискивания перед теми, в чьих руках власть! Одинокое рождение, одинокая смерть, одинокая любовь, одинокая ненависть, одинокая жизнь, одинокое существование, одинокие слезы, одинокое исцеление… Когда у человека не остается ничего, у него все еще есть хотя бы это – немного одиночества, на которое всегда можно рассчитывать. Чжан Чу поет, что быть одиноким – стыдно, а я скажу, что куда позорнее вторгнуться в остатки чужого одиночества.

Если бы вторглись в мое одиночество, что бы я сделала?

Скоты! Скоты! Я убью вас! Убью!

Во время сеансов гипноза многое в моих реакциях было лишь игрой, рассчитанной на то, чтобы запутать Нин, но эти рвущие грудь крики были настоящими.

Неужели в порыве ярости я вправду убила столько людей?

Ноги дрожали, но она не смела опереться на стену, опасаясь, что там, где должна быть стена, окажется пустота… Мяо медленно дошла до двери комнаты, в которой жила, с каждым шагом тревога накатывала все сильнее… В этом здании есть, пожалуй, лишь две двери, за которыми скрыта правда: та, что ведет в караоке-комнату, и та, что была сейчас перед ней. За одной запечатано слишком много смертей, за другой спрятано унижение, с которым так страшно столкнуться. Открыть ее? Открыть? После происшествия бесчисленное количество полицейских открывали и закрывали эту дверь, но за ней по-прежнему хранилось столько секретов – они ждали меня.

Значит, надо открыть…

И я открыла.

Ни скрипа ржавых петель, ни призраков за дверью, ни ужасающих сцен… Обычная комната: большая кровать, облезлый стол, старенький телевизор, замызганный кондиционер и затхлый воздух. Все – даже этот запах тоже – казалось окутанным ледяной пеленой; комната с окнами, выходящими на север, дышала холодом, особенно теперь, поздней осенью.

Неужели именно в этой комнате замурована моя память?

Она стояла, прислонившись к дверному косяку, руки бессильно повисли вдоль тела, в печальных глазах затаился холодный синий отсвет. Она безучастно смотрела на обстановку. Смятение души искажало картинку, все дергалось и рябило, напоминая экран телевизора без сигнала – сплошной рой снежинок… Мяо воображала, что будет как в кино: стоит ей только увидеть комнату, боль и шок разом вернут прошлое. Теперь она знала, что все это ложь, пустая выдумка. На самом деле все происходит иначе: когда совпадают время, место, настроение, состояние, только тогда то, что казалось забытым навсегда, начинает просачиваться наружу. Мир дрожал перед глазами, тысячи перемешанных фрагментов, подобно осколкам закаленного стекла, которое она когда-то пыталась собрать, начали медленно и мучительно складываться воедино…

Мяо увидела себя…

Тусклый свет. Она лежит на кровати под толстым одеялом, глаза закрыты, крылья носа едва заметно дрожат, дыхание сбивчивое, бледное лицо горит лихорадочным румянцем, губы потрескались.

Двое мужчин подходят к кровати, склоняются над Мяо – это Мэн Цзяньи и Мэн Жуху. На их лицах одинаково липкие, похотливые ухмылки.

Мэн Жуху зажимает ей рот!

Мэн Цзяньи срывает одеяло, наваливается тучным телом, зловонное дыхание обжигает ее лицо! Она просыпается и начинает отчаянно отбиваться. Тело, ослабевшее от жара, не