Лето в Российской империи - Женя Гравис

тесно прижавшись друг к другу, Марина и бабушка и о чем-то шептались негромко, чтобы не разбудить спящего на руках у матери малыша. Аверин не стал подходить и мешать им: слишком о многом нужно было поговорить этим двоим, и разговор явно был не для посторонних ушей.

Поэтому он, подумав немного, повернул тяжелое колесо-ручку и задраил дверь в каюту. Одной рукой изнутри ее даже колдун не откроет. А потом перешел на нос. Закатное солнце окрасило Ладогу в золотистый цвет, и розовые облака, отражаясь в воде, казались сказочными островами.

«Дойдем до скита – обязательно нырну с пирса», – подумал Аверин и, приложив ладонь козырьком ко лбу, принялся всматриваться в приближающийся берег.

Дарья Эпштейн

Летний бал

Анна Михайловна заснула. Ее обычно тревожное лицо в горьких морщинках сейчас казалось умиротворенным и очень молодым. Варя захлопнула книгу и невольно залюбовалась ею. Здесь, в богадельне, ей не часто приходилось разглядывать человеческие лица с любопытством и уж тем более – с удовольствием. В глубине души она корила себя за это, ведь каждый человек был достоин сострадания и уважения. По крайней мере, так говорили сестры милосердия, которые наставляли ее и остальных девушек, трудившихся здесь. Но в двадцать лет сложно спокойно смотреть на пропивших свою жизнь стариков или скрюченных от гадких болезней женщин. Она не могла удержаться от уколов гадливости, когда приходилось менять им повязки и помогать донести ложку до рта.

– Сперва так и бывает, – успокаивала ее Екатерина Антоновна, старшая среди сестер. – Но потом привыкаешь. Главное, душенька, помни, что ты взялась за благое дело.

Варя соглашалась. А потом вспоминала, как же так получилось, что она за него взялась.

Первым ее воспоминанием была карета. Даже не она сама, а цокот копыт по мостовой и легкая тряска, когда колеса попадали в щербинки. И еще – здание Смольного института, которое теперь, после трех лет учебного заключения, вдруг оставалось позади.

Уходили в прошлое вечера с подругами в дормитории, смешные сплетни, дружеские розыгрыши, пропадали объятия, которые всегда готовы были раскрыться, если нужно было поплакать или, наоборот, посмеяться. Карета уносила ее от всего этого в большой мир, и, даже спрятанная от него внутри, Варя боялась. Как примет ее дом, который она оставила на три года? Как встретит ее отчим и как теперь станет говорить с ней Андрей? Понял ли он, что Варя давно переросла ту хрупкую влюбленность, которая так льстила ему и которую он так старался в ней поддержать?

Едва переступив порог, Варя узнала, что ее будущее уже предрешено. Отчим, движимый, конечно, лучшими порывами и соображениями, решил выдать ее замуж. И даже готов был представить ей потенциального жениха.

– Пойми, Варенька, ведь я не вечен, – говорил он, отводя глаза. – Конечно, ты не будешь бедствовать, я не оставлю тебя без гроша. Но ведь куда надежнее иметь рядом того, кто позаботится о тебе, в богатстве и бедности.

Позже Варя думала, что отчим поторопился с разговором. Не начни он его в тот же вечер, она могла бы принять его более спокойно. Но когда перед внутренним взором все еще танцевали и смеялись подруги, а дом казался чуждым и непривычным, девушка могла отреагировать лишь одним способом. Она разрыдалась. И тогда отчим, испуганный ее реакцией и вовсе не знавший, что делать с девичьими слезами, от безысходности предложил ей самой решить, чего же ей на самом деле хочется. Варя убежала к себе. Уже утром она разослала письма подругам и, едва позавтракав, вышла в город.

Анна Михайловна пошевелилась во сне и отвернулась от своей сиделки. Варя вынырнула из мыслей в действительность. Она нехотя поднялась. Ей предстояло проверить повязку на ране деда Потапа и заставить Грушку принять микстуру. Все это было сродни библейским подвигам. «Жаль, что над головой у меня нет сияющего нимба, – подумала Варя, выходя в темный коридор. – Могли бы сэкономить на свечах». Варя решила запомнить остроту и позже поделиться ею с Марусей. Эта простая девушка не получила институтского образования, но обладала врожденным умом и тягой к познанию. К тому же у нее было великолепное чувство юмора, подчас немного островатое для привыкшей к иносказаниям Вари. Ее шутки заставляли бывшую смолянку краснеть, и в то же время ей было уютно с Марусей почти так же, как с одноклассницами.

Маруся не заставила себя долго ждать. Едва Варя вошла в музыкальную комнату, как в темноте грянуло пианино. Свеча дрогнула в Вариной руке. Она не на шутку испугалась. Из-за пианино донесся журчащий смех.

– Не бойся, это всего лишь Моцарт. Его нежнейшие аккорды для тонких девичьих душ!

Варя, уже готовая рассердиться, прыснула со смеху, но ответила все же строго:

– Маруся! Ты меня доведешь до нервных припадков! И ведь самой же тогда придется со мной возиться, я никого другого к себе не подпущу!

Она приблизилась к инструменту, и в свете ее свечи постепенно проступила девушка. Родись она на тысячу лет раньше, и не в Российской, а в Римской империи, художники ваяли бы с нее богинь. Ее высокие скулы и огромные голубые глаза, в которых светился ум, могли бы стать источником вдохновения для поэтов, будь она вхожа в общество. Но Маруся была дочерью кухарки. А еще, как выяснила Варя в первую неделю их знакомства, музыкальным самородком.

– Напугала! – фыркнула Маруся. – Да если у тебя после дедка Потапа припадков не случилось, то и не мечтай, не будет. Давай-ка я тебе лучше сыграю что-нибудь добренькое.

Она поставила руки на клавиши, и из-под ее пальцев полились медленные аккорды. Варя затаила дыхание. Темная и сыроватая зала приходской богадельни, которую не любили, несмотря даже на пианино, наполнялась чем-то волшебным и возвышенным. Звуки гнали прочь болезнь и бедность, так насыщавшие воздух, что даже вдохи и выдохи казались грязными и с горьковатым послевкусием. Отсюда они разлетались по всем трем залам богадельни, проветривая души ее обитателей. Варя закрыла глаза. Маленькую вечность она просто плыла по звукам, качавшим ее, как мамины руки. Ей было спокойно. Когда же Маруся закончила, девушки вдруг поняли, что уже некоторое время были в комнате не одни. У самых дверей стоял, опершись о стену, здешний врач.

– Что же вы, Марья Петровна, такое время выбрали? – сказал он с укором. – Больным ведь спать мешаете.

– Да ведь, Лев Иванович, другого-то и нет! – возразила Маруся. – Работаем!

Лев Иванович подошел ближе. Он был молод, и, если бы не вечно хлюпающий