Лето в Российской империи - Женя Гравис

из которых протянула кондитеру, а второй – Варе. Это было очень кстати, потому что от дыма у нее стало сухо во рту и немного закружилась голова. Петр Стефанович наконец смог заговорить. Голос его звучал хрипло и слабо, но интонации были бодрыми.

– Спасибо тебе, Марусенька. Спасла. Ей-богу, спасла! И вам, Варвара Дмитриевна… спасибо!

– Что же вы, Петр Стефанович, никого не слушаете? – строго сказала ему Маруся. – Доктор ведь вам сказал, чтобы вы не стояли тут один. А если бы вот ее рядом не случилось?

Она указала рукой на Варю. Такое обращение и сам этот жест от кого-то другого показался бы Варе наглым и грубым, но эта девушка вложила в него искреннюю заботу и свой страх за ближнего, и от нее он выглядел почти комплиментом.

– Ты права, девочка моя, но ведь больше никого и нет! Не Тошку же мне подле себя ставить.

– А хотя бы и его!

Любопытные, привлеченные шумом и странным запахом, тем временем осмелели настолько, что решились войти.

– Закрыто! – рявкнула Маруся.

Молодой человек в дешевом пиджаке отступил назад и столкнулся в дверях с высоким мужчиной. В руках у мужчины был саквояж, а за его спиной вертелся мальчишка-посыльный.

– Лев Иванович, наконец-то вы! – вскричала Маруся.

В следующие минуты Варю оттерли в сторону и о ней забыли. Пришедший, оказавшийся врачом, осматривал пациента, а Маруся стояла подле него, почтительно сложив руки, и пересказывала инцидент в деталях. Когда она упомянула Варю, Лев Иванович повернулся к ней. Некоторое время он просто смотрел на девушку, а потом произнес:

– Вы наверняка изрядно надышались беладонной. Сейчас выйдите на воздух и поспешите домой. У вас может разболеться голова. Вам стоит прилечь.

– Тошка, проводи! – приказала Маруся, и мальчишка вскочил со стула.

Варя едва не забыла свои крендельки. По дороге она настолько глубоко задумалась, что чуть не пропустила поворот на свою улицу. Чувство беспомощности и страха, которое охватило ее, когда она увидела посиневшие губы кондитера, все не исчезало. В своей комнате девушка прилегла на кровать и почти сразу погрузилась в тяжелый полусон. Пришла в себя она только к обеду и тогда же предстала перед отчимом.

– Я хочу быть врачом, – заявила Варя.

Она услышала, как за спиной засмеялся Андрей. Он только недавно приехал домой из своего полка, повидать ее и навестить отца.

– Глупая, – сказал он, будто ей так и осталось шестнадцать и она все еще была в него влюблена. – Женщина врачом быть не может. Ты можешь рассчитывать разве что на сиделку. Да и то вряд ли выдержишь. Слишком грязная работа для такой нежной барышни.

Варины губы сжались в тонкую линию. Она посмотрела прямо на сводного брата.

– Посмотрим, – сказала Варя и больше не добавила ничего.

– Барышня, приехали!

Варя открыла глаза. Все-таки карета укачала ее до настоящего сна. В ее ушах все еще звучал тот злой смех Андрея, но сейчас, с тяжелой головой и гудящими после долгого дня ногами, она не могла не признать, что доля правды в его словах все же была. Работа оказалась тяжелой. Варя еще не стала настоящей медсестрой, но в минуты слабости уже думала о том, чтобы все бросить и вернуться к праздной жизни, пока какое-нибудь другое призвание не найдет ее. Потом она вспоминала Андрея и упрямо продолжала идти к своей цели. В глубине души она понимала, что желания доказать что-то брату недостаточно, чтобы поддерживать в ней интерес к медицине, и напоминала себе, что изначально захотела лечить людей вовсе не поэтому. Ей был гадок тот страх, в который повергала ее беспомощность, и ее восхищала уверенность Маруси и спокойствие Льва Ивановича. Варя признавалась себе, что именно за этим спокойствием она и пришла. Разве можно не приобрести его, когда точно знаешь, как помочь больному, и совершенно уверен, что тратишь жизнь на что-то важное?

Дома ее ждало письмо от Софи. Подруга сообщала, что в скором времени ее отец будет давать бал, и приглашала на него Варю. «Снова танцы», – устало подумала Варя. Она наскоро поужинала, умылась и уснула, едва голова коснулась подушки. Ей снился дед Потап, который во фраке и шляпе вальсировал с ней по огромному светлому залу.

– О, какие это были балы!

Анна Михайловна сидела в кровати. На коленях у нее стояла миска с похлебкой, но она едва притронулась к ней. Ее желудок был совсем слабым и почти на любую пищу отвечал болью. Еда стала для нее настоящим испытанием, а значит, это было испытанием и для Вари, которая должна была ее кормить. Анна Михайловна была старухой, но назвать ее так даже мысленно Варе не приходило в голову. Несмотря на нынешнюю бедность и тяжесть ее положения, для Вари Анна Михайловна была старой барыней. Когда-то у ее семьи действительно водились деньги, и это позволило ей получить хорошее образование и, что не менее важно, великолепное воспитание. Манерами и вежливостью это сморщенное существо могло бы затмить многих барышень, которых Варе доводилось встречать. К несчастью, ее отец оказался игроком. Он быстро потерял деньги, а потом и дом. Не снеся позора, он застрелился. Вскоре за ним ушла и ее мать. Анне Михайловне в то время было девятнадцать, из родни у нее была только тетка, которая приняла ее едва ли не на правах прислуги, и ей пришлось думать, как зарабатывать на жизнь. Анна Михайловна пошла в гувернантки. С детьми ей было легко. Она еще не успела забыть, каково это – быть беззаботным ребенком, и с ними заново проживала то счастье, что было у нее, пока вся ее жизнь не рухнула, как карточный домик. Конечно, как гувернантке ей приходилось быть строгой и даже наказывать, но дети все равно любили ее. А еще, когда дети отправлялись спать, она могла смотреть на балы.

– Эти барышни в шелках, такие тонкие, что казались воздушными, притягивали мой взгляд, и я будто сама становилась ими. Наверно, я должна была им завидовать, ведь у них было все, чего я больше не имела, а некоторые из них танцевали куда хуже, чем могла бы я. Но я не завидовала, нет. Меня захватывала музыка, и я кружилась, кружилась, кружилась, и мое простое платье превращалось в роскошный туалет, а на шее сверкали бриллианты. Чаще всего я смотрела на балы из сада. Меня не замечали, и я могла тихонько танцевать, скрытая от всех темнотой. Даже зимой я выходила и стояла под окнами, пока мороз не становился сильнее моих грез и не гнал меня