Лето в Российской империи - Женя Гравис

Тут Анна Михайловна замолчала. Ее восторженный от воспоминаний взгляд потускнел, и она ушла в себя, будто задернула шторы. Варя дала ей минуту, а потом вежливо кашлянула.

– Съешьте еще хоть ложечку, Анна Михайловна, – сказала она. – Пожалуйста, постарайтесь.

Старая гувернантка вернулась в реальность и решительно стиснула ложку.

– Для вас, Варечка, я съем даже две, – сказала она.

После еды силы ее совсем иссякли, и Анна Михайловна потихоньку сползла на подушку. Варя еще немного посидела подле нее, пытаясь в очередной раз представить ее молодой, а потом наклонилась и подоткнула старушке одеяло. Внезапно та открыла глаза.

– Ты ведь обманешь меня, Евгений, – произнесла она отчетливо. – Конечно, обманешь.

Варя застыла. Взгляд у Анны Михайловны был совсем стеклянный, и она поняла, что женщина говорила во сне. Вот ее веки снова опустились, тело расслабилось, и старая барыня засопела. Варя медленно, чтобы не потревожить ее, поднялась со стула и собралась покинуть женскую спальню. Уходя, она окинула ее взглядом. Сейчас здесь почти никого не было, кроме двух совсем плохоньких старушек, которые не вставали, и скрюченной женщины по имени Соня. Соня страдала от болей в суставах, и Лев Иванович позволял ей лежать даже в рабочее время. Варе казалось, что женщина на самом деле не испытывает той боли, которую демонстрирует, и лишь пользуется добротой врача, чтобы отлынивать от труда. Но ее мнения никто не спрашивал, и она оставляла свои подозрения при себе. Соня поймала Варин взгляд и протянула низким хриплым голосом:

– Опять Евгений, а? Она его частенько вспоминает. Видимо, дружочек милый.

– Может быть, – сдержанно ответила Варя. – Только нас с вами это не касается.

Соня ничуть не смутилась. Ее губы чуть дрогнули в ироничной улыбке, но потом, за мгновение, она снова стала серьезной.

– Точно, что не касается, – сказала она. – Да я ведь не к тому. Я потому сказала, что если правда дружочек, так это хорошо, что он у нее был. Есть, кого сердцем вспомнить. Не всем тут так повезло.

– Почему вы так думаете? – спросила Варя.

Секунду назад ей не хотелось продолжать разговор, но эта Сонина фраза зацепила ее.

– Так ведь любить тоже нужно уметь, – просипела Соня. – Так, чтобы бережно. Думаете, все это могут? А вот и нет. Есть те, кто хочет получить любовь, и они хотят нравиться, хорошатся, слова красивые говорят, дарят даже что-то. А у самих внутри колодец. Глубокий, может, даже и вовсе без дна. И в этот колодец падает вся полученная ими любовь. Только без толку, колодец как стоял пустым, так и стоит. И они снова хорошатся и говорят красиво, только уже с другими. Есть те, которые отдают любовь, и тоже не от того, что так сердце хочет, а от страха. Они думают, что, если отдадут побольше, к ним столько же и вернется, а если не отдадут, то и помрут одни. Да только так никогда не бывает, чтоб столько же возвращалось. У таких, испуганных, не бывает. А бывает у тех, кто настоящий, искренний. Такие любят потому, что любят, и отдают ровно столько, сколько человек может вынести, и обратно получают в полной мере. Потому что нет у них на самом деле меры, им все хорошо, и счастливы они уже тем счастьем, что любят. Вот наша Анн Михална – такая. Она и танцы так любит, и воспитанников своих так любила, и этого Евгения тоже. То есть я думаю, что так оно было. Ну да ведь нас это не касается, да, Варвара Дмитриевна?

Варя подошла к самой Сониной кровати и встала над ней.

– Вы меня сейчас удивили, Соня, – призналась она. – Никогда от вас не слышала таких речей.

– Да ведь вы и не говорили со мной, – сказала женщина. – Оно и ясно, работа ваша совсем не в этом. А сама я редко с людьми заговариваю. Сейчас вот говорю, потому что больно, а так, со словами, мне легчает.

– Так говорите, Соня! Скажите, кто вы? Откуда? Почему вдруг думаете о таких вещах?

Женщина повернулась на спину и с трудом разогнула уродливый локоть.

– Прачка я, – сказала она. – Всю жизнь прожила в Петербурге. Всю жизнь, с десяти лет, белье стирала. Доктор Лев Иванович говорит, что потому меня теперь так и крутит, что была всегда в воде. Кости этого не любят. Портятся. А что до моих мыслей… О чем тут еще думать, как не о том, что было, и о том, что не сбылось? Вот вы, Варвара Дмитриевна, вы девушка совсем молодая, у вас столько жизни впереди! А вот представьте, что вдруг, не допусти такого Господь, вы заболеваете и знаете, что остается вам совсем недолго. Каким бы было ваше последнее желание?

Варя смутилась. И от того, что вопрос для нее был слишком личным, а задавала его совсем незнакомая ей постоялица богадельни, и от того, что внезапно поняла, что не знает, что на него ответить.

– Вы поставили меня в тупик, Соня, – призналась Варя. – Мне нужно об этом подумать.

– Ах, да что тут думать! В ваши годы мы все хотим одного – крепкой и надежной руки рядом, и чтобы к ней прилагался красавец, и смотрел он только на нас. Ну, может, еще яблочко в меду. Любите вы такие?

– Крендельки люблю, – рассмеялась Варя. – А что до красавца, то он в последнем желании вовсе не обязателен. Вот подруг бы своих я напоследок обняла. И чаю бы с крендельками выпила.

Тут уже засмеялась Соня. Смех у нее был неприятный, как и голос, как и вся ее нынешняя внешность, но шел из самого сердца и приносил ей облегчение.

– Вот тут я с вами, Варвара Дмитриевна, соглашусь! – сказала она и взглянула вдоль коек, туда, где спала Анна Михайловна. – А для нее это был бы танец. Почти наверняка. Чтобы настоящий вальс и в настоящем красивом платье.

Варя обернулась. Анна Михайловна спала, чуть приоткрыв рот. Издали она казалась еще меньше, чем была на самом деле, и Варе ни с того ни с сего подумалось, что старой барыне пришлось бы по размеру ее, Варино, платье.

– Варвара Дмитриевна! Где же вы ходите? – Старшая медсестра появилась у входа. – Лев Иванович вот-вот начнет операцию. Вы же сами просились ее посмотреть!

Варя охнула и голубкой выпорхнула в коридор. Это были следующий этап ее становления как человека от медицины и очередная попытка доказать Андрею, что он