Лето в Российской империи - Женя Гравис

легко-кружевное, прогуливались по дорожкам под звуки музыки. Цвели розы. Их аромат наполнял воздух и казался так же неотделим от него, как облака от неба, как музыка от скрипки, как смех от девушек в белом.

Всеобщее блаженство достигло и управляющего богадельней. Это был низкорослый мужчина с серьезным брюшком и привычкой покусывать длинный, спускающийся на губы ус, когда о чем-то размышлял. Он был бережлив, строг и осторожен в делах и старался угодить одновременно и духовенству, и городским властям, которые почти поровну вкладывались в казну богадельни. Постоянное давление с этих двух сторон сделало его жесты дергаными, однако ничуть не умалило его природной сострадательности. Явившись сегодня в богадельню, как обычно, ни свет ни заря, он распахнул окно своего кабинетика, вдохнул цветочный аромат и решил, что после завтрака и утренних молитв всем призреваемым стоит побыть в саду.

Решение, кажущееся таким простым, на самом деле было довольно серьезным. Половина жителей богадельни не ходила дальше нескольких шагов и не могла самостоятельно стоять, следовательно, их нужно было вынести, а до того подготовить стулья и скамьи для сидения. Медсестры этого делать не могли, а значит, следовало привлечь мужчин. Среди персонала мужчины были представлены самим управляющим, дворником, казначеем, приходящим врачом и мужем поварихи, который значился на хозяйственной должности, но никто толком не знал, чем же он занимается, и редко видел его работающим. Из них поднять кого-либо мог разве что доктор, да и насчет него господин управляющий испытывал серьезные сомнения. Однако неподалеку находилось здание кадетского корпуса, а брат управляющего был там офицером-воспитателем. Брат, ввиду службы, тоже вставал засветло, а потому управляющий направился прямо к нему. Родичи обнялись, пошептались, и к полудню в богадельне появилась дюжина крепких молодцов в форме. Они быстро расставили в саду стулья и даже вынесли туда стол, чтобы те, кто был способен работать, могли не отвлекаться от своих занятий. Пора было выносить и людей.

Варя, Маруся и Екатерина Антоновна тоже вышли в сад. Они, сдерживая смех, наблюдали, как молодые красавцы выносят на руках легких древних старух, хихикающих, как влюбленные девчонки. Кое-кто из них даже пытался нашептывать что-то на ушко своему вынужденному помощнику, и кадеты краснели, не зная, как на это отвечать, и предпочитая не отвечать вообще.

Анну Михайловну вежливо вели под руки двое. Она отказалась от того, чтобы ее несли, и сейчас выступала с царским достоинством и прямой спиной, хоть и сжимала губы от боли. У двери в сад ноги подвели ее. Она споткнулась и начала падать. Варя едва успела охнуть, как один из кадетов подхватил ее и тут же с задором поднял на руки.

– Ах! – только и сказала Анна Михайловна.

– Простите, барышня, – ответил кадет. – Но очень уж мне захотелось вас покружить!

Кадет живо напомнил Варе Андрея. Он бережно посадил старушку на стул и, уходя, поцеловал ее сморщенную руку. Анна Михайловна осталась сидеть, немного оглушенная и все еще испуганная после падения. Вдруг ее рука метнулась к шее:

– Кулон! Где мой кулон?

Кулон лежал на земле почти у самой двери. Это было довольно дешевое и побитое временем изделие, но Анне Михайловне он был чрезвычайно дорог. Когда Варя подняла его, она поняла почему. Кулон раскрылся. Внутри него была крошечная фотография мальчика лет десяти. Он серьезно смотрел в камеру и изо всех сил старался не двигаться. На нем был костюм, который надевали на детей лет пятьдесят назад. Неужели у Анны Михайловны был ребенок? Она никогда не говорила ни про мужа, ни про детей, да и как бы тогда она могла всю жизнь пробыть гувернанткой? Должно быть, случилась трагедия, и ей не хотелось об этом вспоминать.

Варя быстро захлопнула кулон и вернула его владелице. Однако та успела заметить, что Варя разглядела его содержимое. Анна Михайловна поманила ее наклониться.

– Взгляните, Варенька, – сказала она. – Это Евгений. Один из моих воспитанников. Такой чудесный мальчик! Сейчас он, должно быть, уже дедушка.

Евгений! Сразу две загадки объяснились, но, к Вариному разочарованию, совсем не так, как она бы хотела. После Сониных слов она отчего-то желала, чтобы Анне Михайловне и впрямь довелось пережить настоящую любовь, которую вспоминают сердцем. Она взглянула на старушку и укорила себя за глупость. Лицо той светилось тихим искренним чувством. Она действительно любила, но это была не та любовь, которая первой приходит в голову девчонкам.

– Вы не виделись с ним, когда он повзрослел? – спросила она.

Анна Михайловна покачала головой:

– Нет. Но я знаю, что он удачно женился и что это было по любви. После я читала, что у него родились сын и дочь. Но они не приглашали меня к себе. Взяли француженку…

Анна Михайловна замолчала и захлопнула кулон. В ее глазах поселилась грусть, и Варя тихонько сказала:

– Я думаю, что они совершили большую ошибку!

Старуха посмотрела на нее с благодарностью, но ответила совсем не то, что говорил ее взгляд:

– Отчего же? Они были в своем праве. И француженки тогда были в моде. К тому же я в то время занималась с чудесными двойняшками. Мне не о чем жалеть.

Тут Варю подозвал Лев Иванович. Анна Михайловна закрыла глаза и подставила лицо солнцу. Из парка по соседству долетели приглушенные звуки музыки.

Доктор выглядел смущенным. После операции он еще не говорил с Варей, разве только давал указания, и девушка готовилась к худшему. Она была уверена, Лев Иванович скажет ей, что она не способна быть медсестрой, и попросит вернуться домой. Но доктор начал с другого.

– Как вы себя чувствуете, Варвара Дмитриевна? – спросил он.

– Прекрасно, спасибо, – ответила Варя чуть более напряженно, чем ей бы хотелось.

– Я должен перед вами извиниться. Вы так хорошо справляетесь со своими обязанностями и преуспеваете в учебе, что я позабыл о вашей естественной чувствительности. Мне следовало подготовить вас к тому, что вы увидите, и заранее объяснить, что произойдет. Мы не делаем так со старшими ученицами, потому как к моменту, когда их допускают до операции, они успевают насмотреться на раны и кровь. Вы же поступили к нам совсем недавно. И едва начали изучать анатомию.

Варю задело упоминание естественной чувствительности, но внезапное извинение доктора смутило ее и принесло ей облегчение. Значит, он вовсе не считает ее неподходящей!

– Вам не за что извиняться, Лев Иванович. Это все только моя вина и моя самонадеянность. Я увидела то, что не готова была увидеть, но только по собственному упрямству. Это послужит мне уроком не стараться забежать вперед и четко следовать учебному