Лето в Российской империи - Женя Гравис

в ней ошибся. Операция не была сложной и, по прогнозам Льва Ивановича, не должна была занять много времени. Варе не позволялось ассистировать, поскольку опыта в подобных вещах у нее не было, но врач разрешил ей присутствовать. И это уже было маленькой победой, потому что она лишь недавно начала учебу и по правилам еще не должна была туда допускаться. Воодушевленная, Варя проверила, не выбиваются ли волосы из-под чепца, ополоснула руки и вошла в комнату, которую Лев Иванович приспособил под операционную.

– Ну как ты, Варюш?

Маруся забрала из Вариных рук пустую чашку и пригляделась к подруге. Та все еще была очень бледна.

– Ничего, – ответила Варя. – Только мне ужасно стыдно.

Маруся фыркнула:

– Не глупи. Ты не первая сестричка, которая грохается в обморок на операции. Ты ведь и крови-то столько никогда не видела! Ну, скажи, права я?

Жуткая картина снова встала перед Вариными глазами. И отчетливее всего ей виделось именно то, что она как раз таки хотела забыть. Скальпель в руке Льва Ивановича, вонзающийся в человеческую плоть.

– П-права, – пробормотала Варя. – Да ведь только я сама попросилась. Ох, Маруся, какая же я дурочка! Андрей прав, не гожусь я для этой работы. Какой же из меня врач, если я даже такого испугалась!

Маруся посмотрела на нее со странным выражением:

– Ты не говорила, что хочешь быть врачом.

– Теперь уже, наверно, не хочу. А не говорила, потому что не бывает женщин-врачей. Разве только акушерки…

– А в акушерки ты не хочешь?

Варя помотала головой. Тогда Маруся села рядом с ней и обняла ее за плечи:

– Послушай, подруга. Ты умница, это по всему видно. И Лев Иваныч это замечает, иначе ни за что бы тебя не пустил. Так что ты еще раз подумай. Не знаю я, что там этот твой Андрей тебе сказал, но кем тебе быть – не он решает. И не обмороки, которые у каждого новичка бывают. Скажи, ты упрямая?

– В институте говорили, что да, – кисло сказала Варя.

– Вот и славно! Значит, со всем справишься. Если захочешь.

– Наверное, – сказала Варя. – Вот только правильно ли я упрямая?

– Ну, – ответила Маруся. – Это мы узнаем только в самом конце, под пение ангелов! А сейчас давай-ка навестим твоего партнера по танцам. Он там, должно быть, с утра мазурку репетирует.

Дед Потап и в самом деле плясал. Его сапоги гулко топали по полу, руки разлетались в вольном жесте, и даже больная поднималась почти так же высоко, как здоровая. Сидящие у стены старики, из тех, кто уже почти ничего не понимал, улыбались беззубыми ртами и хлопали себя по коленям, отбивая ритм. Получалось у них плохо и нестройно, но им явно было весело. Дед Потап позабыл про годы и попытался было выкинуть витиеватое коленце, но запутался в собственных ногах и едва не упал. Старики тоненько, по-бабьи, засмеялись.

– Ты б, дед Потап, поаккуратнее! – крикнула ему Маруська. – Расшибешься, чего доброго. Скучно без тебя будет!

Старик обернулся на голос. При Маруське он всегда немного терялся. В его представлении такая красивая и такая молодая девушка должна бы следить за языком и быть покладистой и скромной. Маруся же походила скорее на мальчишку-сорванца и не смущалась говорить в ответ такое, от чего у старика потом до вечера горели уши. Однако сейчас она была в добром настроении, а сам Потап слишком испугался угроз доктора и не решался дерзить.

– Не расшибусь, Марья Петровна, не переживай, – сказал он миролюбиво. – Это я решил наших пенечков малость поразвлечь. Тоскливо им.

«Пенечки», как ласково называли неходячих и неразумных стариков, ответили Потапу счастливыми улыбками. Их лица, похожие на помятую постель, выражали младенческий восторг.

– Хорошо поразвлек, – согласилась Маруся. – Ты и впрямь танцор хоть куда! А теперь давай-ка повязку нам покажи. Сползла небось от такого-то веселья.

Дед Потап протянул к ней руку, но, когда Маруся потянулась к ней в ответ, вдруг подхватил ее и закружил по комнате. Маруська взвизгнула. Варя застыла от страха. Но тут ее подруга рассмеялась. Они с дедом Потапом кое-как прошаркали кружок вальса и вернулись к началу. Варя смогла выдохнуть. Ничего страшного не произошло. Да и разве могло что-то случиться с ее Маруськой? Дед поморщился и опустился на койку.

– Эх, ноги уже не те! – посетовал он. – А то бы сейчас да под музыку!.. Эх!

– Где же вы так научились? – подала голос Варя.

Дед Потап поднял было на нее взгляд, но тут же потупился. Варя с радостью отметила, что старику и впрямь стыдно за свое поведение.

– Я был столяром, Варвара Дмитриевна. Такие вещи делал, глаз не отвести! Шкафы полировал, стулья сколачивал. И на танцы ходил от нашей фабрики. Там меня и научили. А потом меня оттудова выгнали за пьянство. Так вот оно было.

Старик протянул им руку, и Маруся ловко поправила сползшую повязку. Обе девушки отметили, что повязка была сухой, а значит, рана, доставившая столько хлопот и беспокойства, хорошо заживала.

– А хотели бы вы еще раз побывать на таком вечере? – вдруг спросила Варя. – Чтобы и танцы, и музыка?

– Все б за это отдал! – протянул старик. – Все, да только ничего же у меня и нет. Так что и танцев моим ногам не видать.

Он вытянулся на койке и заложил руки за голову.

– Спасибо, девочки, – сказал он. – Знаю, что здоров, и завтра вернусь к работе. Корзина себя не сплетет!

Девочки вышли из палаты. В музыкальной комнате Варя вдруг остановилась у пианино. Маруся чуть не налетела на нее.

– Что это ты? – забеспокоилась она. – Снова плохо?

– Нет, – ответила Варя, продолжая задумчиво смотреть на клавиши. – Скажи, сочтешь ли ты меня сумасшедшей, если я предложу устроить здесь настоящий бал?

– Конечно, сочту. И даже, пожалуй, запру тебя в комнате. Для бала нужна как минимум музыка, а если глядеть шире, то ведь и угощения, и платья. Где же мы все это возьмем? И кто нам разрешит?

– Не знаю, – сказала Варя и добавила: – Пока что не знаю.

Но в ее голове обрывки фраз, фрагменты музыки и даже сны последних дней стали складываться в одну большую картину, оказавшись элементами мозаики. Варя мягко, одним пальцем, коснулась клавиши. В музыкальной комнате ненадолго повисло верхнее до, а потом растворилось в воздухе.

Жаркое пряное лето убаюкивало Петербург. Солнечные лучи плясали на камнях мостовой, заставляя их сверкать столь же нестерпимо, как водная гладь. В садах и парках появлялись небольшие оркестрики, и кавалеры с дамами, одетыми, как одна, в белое и