Лето в Российской империи - Женя Гравис

– А сейчас, выходит, все уже сделали?

Обе девушки виновато потупились. Врач бросил на них укоризненный взгляд.

– Ступайте, – строго сказал он, и они поспешили покинуть комнату.

Уже на пути к мужской палате Варе показалось, что она услышала какой-то звук. Будто кто-то одним пальцем нажал клавишу на пианино, а потом постеснялся продолжить.

Дед Потап лежал на койке, вытянув поперек живота больную руку, и пел. Голос у него был хороший, сочный, и напев он в кои-то веки выбрал такой, что не стыдно было послушать и юной девушке.

Ой, то не вечер, то не вечер.

Мне малым-мало спалось… —

выводил он, и с соседних коек ему вторили тихим хором другие голоса.

Варя задержалась у входа. Темнота скрадывала уродства и болезни стариков, оставляя только пение, и на минуту девушка поймала то благоговейное состояние, которое про себя и называла служением. Ей показалось, что вот сейчас для нее распахнутся их истинные, бесспорно прекрасные души и она наконец сможет почувствовать к ним то самое высшее сострадание, о котором столько говорили медсестры. Некоторые мужчины из тех, что пели, сидели на койках, повернувшись к Потапу, а следовательно, и к Варе, и их серые от сумрака лица были умиротворенными и почти мудрыми, а глаза смотрели далеко за пределы общей спальни. В мыслях они бродили по своим жизням, перешагивая из воспоминания в воспоминание, и снова были подвижными, здоровыми и кем-то любимыми. Варе не хотелось входить. Она знала, что ее свеча и само ее присутствие разрушит этот хрупкий момент. Она ждала.

– А-а-ай! – вдруг донеслось из угла. – Завыли, зверье!

Голос оборвался и перешел в кашель. Песня смолкла. Говорящий завозился на койке, перекладывая тощую и твердую подушку.

– Спать не даете, окаянные! Сначала бренькали, теперь воют! Дайте уже покою!

– Да на кой ляд тебе покой, Семен? – беззлобно поинтересовался дед Потап. – Занят ты с утра чем-то али что?

– Грехи он отмаливает, – фыркнул толстяк с соседней с Потапом койки. – В церкви лбом об пол бьется, аж стены трясутся. Да только без толку это, Семен, без толку! Все равно помрешь. И на Божьем суде тебе припомнят, как ты нам душу пением отвести не давал! А коли я раньше тебя помру, так свидетелем выйду.

– Да ты, Мишка, только и умеешь, что свидетелем быть, – процедил Семен. – Даже тому, чего не видел!

Мужички хохотнули. В этом была правда. Толстяк только на Вариной памяти раз десять оказывался свидетелем, когда кого-то подозревали в нарушении правил. Персонал богадельни его слушал, но верить не спешил. После одного совершенно нелепого свидетельства, которое Михаил сделал в Варином присутствии, девушка не выдержала и спросила Льва Ивановича, отчего же самого болтуна не призовут к ответу за явную ложь. Врач тогда качнул головой и сказал что-то, совершенно Варе непонятное:

– Да ведь он совсем одинок…

Боясь показаться навязчивой, а то и неуместно любопытной, Варя отступила, но часто думала над его словами. Ведь люди и попадали в богадельню потому, что некому было о них позаботиться и досмотреть и каждый ее житель был одинок по определению. Но постепенно она стала замечать, что это было верным только поначалу. Потом, пообвыкнув, призреваемые сближались друг с другом, и вот уже между ними появлялись если не дружеские, то приятельские отношения. Палаты распадались на небольшие группки, которые в свою очередь взаимодействовали друг с другом, образуя миниатюрную модель общества из внешнего мира. Здесь были свои аристократы, свои изгои и даже свои поэты. Были и те, кто не принадлежал ни к одной из групп, но поддерживал отношения со всеми и был в том или ином качестве включен в общественную жизнь. Одиночками здесь оставались редко. Причина была, как правило, в болезнях, свойственных возрасту, которые отнимали у бедняг радость и возможность общения. К таким Варю приучали относиться особенно бережно и молча сносить их выходки.

Михаил же был вполне здоров и физически, и умственно, однако никто не спешил включать его в свой круг или уделять ему сколько-нибудь значимое внимание. Он слишком старался подольститься и угодить, причем всем и сразу, и в итоге не угождал никому и получал лишь насмешки, которые сносил, будто и не замечая. Вот и сейчас он серьезно кивнул патлатой головой и ответил:

– И это я тоже запомню!

Тут Михаил заметил свечу, а вместе с ней и Варю, и тут же объявил:

– Ба! Варвара Дмитриевна пожаловали!

Все внимание стариков сосредоточилось на ней. Под взглядом двадцати пар скучающих глаз, для которых визит молодой медсестры был приятным развлечением, Варя почувствовала себя ужасно маленькой и тонкой. Она знала, что у каждого из них есть о ней свое мнение и сейчас эти мнения проявлялись на их лицах и в их позах, начисто сметая ту светлую мудрость, которую ей только что довелось увидеть. Варя подавила желание задуть свечу и твердо ступила в палату.

– Потап Григорьевич, я должна проверить вашу повязку, – сказала она голосом, который должен был звучать деловым.

На самом деле голос ее дрожал, и старики заулыбались с обидной для нее снисходительностью. Варя подумала, позволили бы они себе эти улыбки, будь она лет на десять старше, или сопровождай ее Лев Иванович. И стали бы они так же улыбаться Марусе, которая была ближе к ним на социальной лестнице и не стеснялась срезать их крепким словцом и то и дать по рукам. Варя же совершенно не умела себя с ними вести, а потому каждый раз старалась быть как можно холоднее и уходить оттуда как можно быстрее.

– Пожалуйста, душечка!

Дед Потап сел на койке и протянул к ней руку. Он проткнул предплечье ивовым прутом три дня назад, когда плел корзины с остальными работающими стариками. Рана воспалилась и заживала очень медленно и плохо. Рука сильно покраснела, а сам дед стал жаловаться на жар и только к нынешнему утру пошел на поправку.

Повязка была сухой и сидела хорошо. Варя убедилась, что жара нет, и хотела было покинуть палату, как дед Потап схватил ее за запястье. Она едва не вскрикнула.

– А что, душенька, пойдешь ты со мной на танцы, как поправлюсь? – сказал он. – Уж я хорошо танцую!

Варя дернулась, но вырваться не получилось. Ей стало страшно.

– Пустите! Пустите немедленно!

Дед Потап только гаденько улыбнулся. Варин затравленный взгляд метнулся по палате. Мужчины