Кровный омут - Наталия Лирон

– Аа-а-а! – он падает на колени. – Она же сгорит там! СГОРИТ!

Оранжевый гудящий вихрь так близко… воздух масляно дрожит и струится.

– Я в сто двенадцать позвонил. Они… сказали в течение получаса или больше… Или больше. Они…

Он ходит вокруг дома и машет руками:

– Что?! Ч-ч-что? Что делать?

Чуть поодаль столбом стоит Настя и огромными, полными ужаса глазами глядит на догорающий дом.

– Ведро, – он указывает мне на ведро, валяющееся на земле, – я снег… в ведро. – Слова сыплются рвано. – К-к-то? Без воды… мам… – Он медленно приседает на корточки, поворачивает ко мне голову. – …делать… мама там… там…

– Иди… иди сюда, – я приподнимаюсь, – иди, не смотри в огонь, не смотри.

Он подходит, садится прямо на холодный грязный снег.

Я хватаю его в охапку, прижимаю к себе – боль везде, внутри и снаружи, но это неважно. Чувствую изрезанными подушечками пальцев и ладонью его спутанные волосы, глажу по голове. Боль… столько боли. Его боли. Унять, забрать… отменить:

– Тише, тише, маленький, тиш-ш-ше…

Пламя гудит, шипит пламенной змеей рядом, обжигая лицо. Так безжалостно. Беспощадно.

Тише, тише, тише…

Все вперемешку – боль и счастье накрывают меня плотной душной волной. Кира! Живой! ЖИ-ВОЙ! КИ-РА!

– Ш-ш-ш-ш, – глажу его, – ш-ш-ш… все будет хорошо, – даже шепот дается с трудом. – Все будет хорошо. Ты цел? Не ранен? Что болит? Где?

– Мм-м-ам, – он отстраняется, кивает в сторону, – она осталась там…

Мне показалось, что он назвал меня мамой, но нет.

– В д-до-ме, – продолжает кивать, – я не смог открыть. Не смог…

– Щ-Щ… щас… – мир устало клонится вниз, и небо будто сереет и опускается.

Тоня осталась там. Ее глаза… Господи, прими ее израненную душу, помилосердствуй…

Перекошенный дом доедает огонь: одна стенка провалилась вниз, крыша еще держится, а черная весенняя земля бесстыдно высунулась из-под растаявшего снега. Чуть поодаль за забором виднеется еще один дом, мрачный и черный, без признаков жизни. И еще дальше торчат пара печных труб и холодные заиндевевшие деревья.

Мы сидим во дворе рядом с машиной. Задняя дверца открыта.

Пламя грызет яблоньку, примыкавшую к дому. У меня смутно мелькает мысль, что огонь может перекинуться на остальные деревья, а потом и на сарай, возле которого стоит машина.

Глазищи огромные! Это снова мой маленький мальчик – пятилетний, десятилетний, – которого я помню.

– Ч-что? Поч-чем-му? – всхлипывает он. – Я н-не поним-маю? Он-на меня уд-дарила, уда-адарила! Он-на не б-била мен-ня ник-к-когда. Ч-что случ-чилось? З-за что? И Н-настя… П-по-чему? По-т-тащила… Он-на что, хот-тела н-нас сжечь? В-в-всех? Ч-что? Чт-то было? Чт-то?!

Я просто кладу его голову себе на плечо, оно отзывается болью. Тихонько поглаживаю:

– Ш-ш-ш… тихо, тихо, тихо, тихо, мой хороший. Посиди минутку.

Он послушно кладет голову мне на плечо.

И почти одними губами со спекшимся в огне горлом я пою:

– За печкою поет свер-чок, угомонись, не плачь, сы-нок, там за окном мороз-на-я темная ночка звезд-на-я, тем-на-я ноч-ка зве-о-озд-на-я…

– Гм… – Он привычно толкается носом в шею, замирает и… тут же отшатывается. Вскакивает на ноги, неописуемый страх застывает в его глазах. Он хлопает ресницами, открыв рот, не понимая, что происходит.

– Кир… Кира… – Я выставляю руку вперед. – Погоди, я все объясню. Я объясню…

– Нет, – мотает головой он, речь становится более связной. – Нет, этого не может быть.

– К-кира, погоди… – смотрю на него снизу вверх.

– Не называй меня так! – В его глазах стоят слезы. – Т-ты, мать твою, к-к-кто?! – кричит он в ужасе. – КТО?! Кто ты такая?

За его спиной ветер сдувает огонь на деревья и забор. Гул пламени монотонно колышется из стороны в сторону, подчиняясь порывам воздуха, словно большой маятник.

– Нам надо выбираться отсюда, – я указываю рукой на дом, – огонь быстро подбирается. Если перекинется на сарай – тут машина, бензин… Может, есть ключи?

– А? – он растерянно трясет головой.

– Еще немножко, – уговариваю его, как маленького. – Немножко потерпи. Соберись, пожалуйста, где у гм… у нее могут быть ключи от машины?

– В связке с ключами от дома.

– А где вся связка?

Ненасытный огонь с шелестом пробегает по холодным веткам. Ветер помогает ему.

– Ч-черт! – стиснув зубы, я встаю. Боже, как больно! В глазах темнеет, я покачиваюсь, но все-таки держусь. Господи… Смотрю то на него, то на огонь. – Надо открыть ворота и попробовать выкатить машину, если завести не получится. Ты же пожарных вызвал? Когда?

– С-сейчас… – пялится в телефон, – полчаса… тридцать три минуты…

Сирена… Я оборачиваюсь на звук, но ничего не вижу. Он оборачивается вместе со мной:

– Гд-де они? Где?

– Вон, вон! – кричит Настя, показывая рукой куда-то между домами, и машет. – Сюда, давайте сюда.

Они, конечно, ее не слышат.

Вой сирен становится громче, и из-за поворота показывается пожарная машина, за ней еще одна.

– Сюда! – я тоже машу рукой.

– Сюда! – кричит Кирилл.

Глава 21

Казалось, этот день никогда не закончится. Никогда.

– Надо поесть, – я пододвигаю к нему тарелку с уже остывшей курицей в соусе.

– Не могу, – Кира поднимает измученные глаза.

– Ничего, – похлопывает его по плечу Сергей. – Ничего, брат. Пей чай.

За окном темнеет обугленный последний час уходящего дня, позвякивает жестяной пустотой. Этот день выел нас до дна и еще немного. Мы сидим за столом втроем – я, мой сын и мой друг. Что-то сказано, что-то нет, но сегодня говорить уже нет сил. И спать бы пойти, да невозможно нарушить круглое молчание стола и это удивительное ощущение сопричастности, родства. Очень хрупкое, которое хочется продлевать еще и еще.

Пожарные вызвали полицию, а те – следователя… Вопросы, вопросы, вопросы…

С Кириного телефона я позвонила Сереге, и тот примчался вместе с Иваном.

Они о чем-то поговорили со следователем и судмедэкспертом, и те сразу стали с нами общаться радушнее и теплее, хотя и с самого начала не хамили. Просто все тянулось долго.

– Слушайте, ребята, – Серега оглядел комнату, – надо что-то делать. Вам же… в общем, тут вдвоем вам жить не годится.

– Ничего, – я тоже огляделась. – Мы придумаем что-нибудь, да?

– Мне кажется, что я сейчас проснусь, – Кира обвел меня и Сергея взглядом, – и мама… – он запнулся, – мама Тоня придет.

– Давай-ка ты ложись спать, – я указала на свою кровать возле окна. – И выпей, пожалуйста, валерьянки, вот, – я пододвинула рюмку, в которую ранее накапала лекарство.

– Бред какой-то, – Кира посмотрел на меня сердито.

– Завтра будет еще труднее, – спокойно сказал Сергей, – тебе нужны силы, чтобы все пережить. Иди ложись, Соня права.

Он залпом выпил валерьянку, безропотно встал и, подойдя к кровати, не оборачиваясь, тихо сказал:

– Лучше бы я там сдох.

– Нет,