Кровный омут - Наталия Лирон

квартиры, перед нами стояли нетронутые чашки с остывающим чаем, я пыталась понять – как ему все объяснить? Что говорить? Правду? Какую? Сможет ли он эту правду принять? И как с ней потом жить?

– Кирилл, понимаешь…

Пару раз в течение этого месяца я сама пыталась начать разговор: в первый он просто отмахнулся, мол, не сейчас, а на второй довольно резко сказал, что если захочет что-то узнать, то сам подойдет и спросит.

И вот, когда самая нервотрепка со следствием закончилась, он сам подошел и спросил.

Столько раз я репетировала этот разговор, столько раз думала, как ему все рассказать, столько раз сомневалась в том, что стоит говорить, а о чем умолчать, что сейчас, когда он спросил, я растерялась и не знала, что сказать.

Он сидел на стуле, потирая переносицу указательным и большим пальцами:

– Т-ты правда жила в монастыре все это время? Была монашкой?

– Инокиней, но не суть. Да, Кир.

– Я так отвык от этого имени… совсем отвык. – Он смотрит в пол и все трет, трет переносицу, виски.

– Если хочешь, если тебе так удобнее, я могла бы звать тебя Женей, – говорю с запинкой, мне не хочется называть его именем брата, – или как угодно, можешь придумать себе любое имя, это не так уж и важно.

– Я… не знаю, – с трудом выдыхает он и наконец поднимает на меня глаза, – я н-не знаю, что делать? А ты? Я скучаю по м-м… Тоне. Знаешь, мы хорошо жили, ладили. Иногда она была странная, иногда уж слишком за меня волновалась, но в общем… она очень поддерживала меня, когда ты, когда вы с папой…

– Умерли?

Он обхватил виски руками – видимо, понимая абсурдность вопроса:

– Неужели она и правда была сумасшедшей? Мне так сложно в это поверить.

– Похоже на то, – я старалась говорить спокойно, хотя все внутри тряслось.

– Сразу после лагеря, ну, когда она приехала и сказала, что вы погибли, мы поехали на кладбище, положить цветы. Таким странным все было, как будто ненастоящим, – его глаза чуть затуманили воспоминания, – а потом она сказала, что домой нельзя, что там квартира опечатана, потому что так всегда, если внезапная авария бывает – приходят следователи и опечатывают. И сказала, что… в общем, нам нужно уехать. Как будто начать все заново.

– Домой тебе было нельзя, потому что там была я, – мне не хотелось этого говорить.

– Бред какой-то, – он тряхнул головой, – я ведь… безропотно ей верил. Даже не спрашивал, почему – просто знал, что если теть Тоня говорит, значит, все правда, значит, все так и есть. И мне тогда часто очень страшно становилось, просто так, ни с чего – просто страхом каким-то накрывало, и всё.

– У тебя были родители, которые исчезли в одно мгновение. – Мне хотелось его обнять. – Я думаю, что это не просто страшно – это какой-то запредельный ужас, мой хороший.

– Н-н-нет, не то, – он посмотрел на меня, – я тогда стал бояться оставаться один. Совсем не мог, прятался куда-нибудь, как дурак, под кровать или в шкаф. Сидел там и трясся, пока она не придет.

Челюсти непроизвольно стиснулись от злости. За что она так с ним? Разве он это заслужил?

– Потом я поехал в языковой лагерь на все оставшееся лето. И это даже… там нас много детей было, все время занятия, занятия. Там мне было легче – когда все время с кем-то и что-то делаешь, да и вожатка была нормальная, и учителя. Я потом у Тони просил, нельзя ли мне еще в такой лагерь на подольше.

Я заметила, что Кира перестал называть Тоню мамой и часто стал говорить «она» вместо имени. Постепенно до него доходил весь ужас, сотворенный моей сестрой, его родной тетей, и ему было тяжко. Его мир в который раз переворачивался с ног на голову – человек, столько лет бывший для него самым родным и близким, оказался не просто предателем, а чудовищем, отнявшим у него родителей.

Мы сидели на кухне, небольшой, но уютной. Варя помогла нам с квартирой – теперь это была старая отреставрированная сталинка на Новочеркасской, с лепниной на потолке и теплом толстых кирпичных стен.

– Потом вы уехали в Новосибирск? – я пре-рвала его молчание.

– Угу, – кивнул Кира. – Она… сказала, что нужно поменять имя и фамилию, что так будет…

– Легче и лучше?

– Угу, – он снова кивнул. – Знаешь, кажется, я тогда боялся, что и она может исчезнуть: умереть, разбиться в аварии, как вы. Всегда боялся, когда она ехала на машине. И злился…

– Злился? – Я чуть подвинула к нему чашку, и сама отхлебнула холодный чай – в горле пересохло.

– На тебя, – вскинул глаза он, – на тебя, на отца. Думал, ну как можно было быть такими… – Кира замолчал.

– Придурками? – подсказала я, чуть улыбнувшись.

– Ну да, – он повел головой. – Думал, как вы могли попасть в аварию? Как? Папа же был хорошим водителем.

– Эх, коть…

– Не сюсюкай со мной, – он посмотрел на меня. – Мне не десять лет! И даже не четырнадцать!

– Почти шестнадцать, помню, – я тоже разозлилась. – И я все понимаю, Кира, понимаю, но я тоже живая, не только ты. Я стараюсь, я правда стараюсь. И прошу тебя…

Разговор вдруг пошел совсем не туда. Только что мы говорили совершенно спокойно, а тут эта странная вспышка.

– Я не знаю, что делать, – почти крикнул он, – не знаю! И ничего не понимаю! Я не знаю, кому верить, чему верить. Я тебя не знаю. Кто ты?!

– Ладно, ладно, прости.

Он был как раскаленный железный прут – не дотронуться.

– И… – он снова потер виски, – ты была в монастыре, думала, что я утонул, ты все мне рассказала, – он старался успокоиться, – но все равно. Тебя не было. Ты помнишь меня десятилетним. А я… тебя НЕ БЫЛО!

– Мне жаль, мне очень жаль, мой хороший, прости… – подхожу к нему, присаживаюсь рядом на корточки, – но сейчас мы вместе.

– Я не знаю тебя! Не знаю! – он смотрит на меня во все глаза. – Может, ты не настоящая? Может быть, ты… я не знаю, кто. Может быть, ты сама убила Тоню, а теперь мне все врешь?! Откуда я знаю?

Жар прошелся по позвоночнику ударной волной, я сжимаю челюсти и смотрю на него. Просто смотрю. Как больно. И он знает, что мне больно. Но ему больнее, он еще птенец, который не умеет справляться со своей болью, поэтому и не умеет беречь от нее других.

– Я очень тебя люблю, сынок, очень. И ты – Кирилл Перепелкин, а не