Кровный омут - Наталия Лирон

совесть их мучила за Женька́ – секте-то быстро пришел конец, как только он умер, поперли их оттуда в два счета. Никакая вера ни в какой Предел не спасла. – Тоня откинулась на диванную спинку и, прикрыв глаза, замолчала. Мне показалось, что она сейчас заснет. Но через минуту она дернулась, села и погладила себя по плечам. – Дров надо подбросить. Холодно.

Встала, завозилась у печи, которая была у меня за спиной.

– Тонь… что было дальше? Тоня? – Я боялась, что она пойдет спать, оставив меня одну, или не будет больше ничего рассказывать, хотя о многих вещах я и сама уже догадалась. Она приехала тогда ко мне в монастырь не просто так, а чтобы убедиться, что я тут засела крепко и надолго. И собиралась уезжать в… – Вы поехали в Новосибирск? – повернув голову, сказала я.

– Угу, – просто ответила она, отойдя от печи, – сырые дрова, разгораются плохо. У меня тут где-то канистра с керосином стояла. – Она открыла дверь в сени, откуда пахнуло сырым холодным воздухом, вышла и через минуту вернулась. – Как раз.

Она открыла крышку – едко запахло старым керосином. Я заволновалась:

– Тонь, аккуратно там! Ты пьяная, чуть плеснешь, и сгорим.

– Ты боишься сгореть? – со смехом бросила она. – Я тебя умоляю!

– Я боюсь не увидеть своего повзрослевшего сына. – Я постаралась обернуться, насколько это было возможно.

– Не бойся, – она посмотрела на меня ласково, – ты его и так не увидишь.

Пустота. И ее взгляд: спокойный, трезвый, безжалостный.

Я все поняла и, не выдержав стали в ее глазах, опустила глаза, уставившись в деревянный пол.

Холодной неизбежностью пепел близкой смерти осел внутри.

«Ты его и так не увидишь». «Не увидишь». «Не увидишь».

Она уже все решила.

– Давай-ка спать. Уже… У-у-у-у, – она посмотрела на часы, – почти шесть часов.

– Что? – опешила я.

– Спать, говорю, че, ты враз оглохла, что ли?! – Ее глаза снова стали пьяными. Она оглядывала меня будто мебель. – Ну и что делать с тобой? Вставай!

Я поставила подошвы на пол и потихоньку встала, пытаясь хотя бы немного выпрямиться. Привязанный стул висел сзади деревянным горбом.

– Пошли, – она кивнула в сторону проема за углом печи.

Мы снова пришли в ту небольшую комнатку с кроватью и шкафом, где я переодевалась. Тоня толкнула меня, снова усаживая на стул.

– Вечно я должна исправлять твои ошибки! Как была дурой непутевой, так и осталась! – Она огляделась по сторонам, потом снова перевела взгляд на меня: – Сиди и не дергайся! – и быстро вышла.

Я обшаривала глазами комнату – что? Что?! Острое? Тяжелое… Руки были по-прежнему привязаны к стулу, и схватить я ничего не могла, но хотя бы увидеть… увидеть.

Ничего. Ничего подходящего. Правда, рядом с кроватью стояла хлипкая тумбочка с ящиками – может быть, там что-то есть?

Было непонятное болезненное ощущение, будто я разделилась надвое. Одна я уже давно сдалась и умоляла только об одном – чтобы все это закончилось. Неважно как, неважно чем, просто закончилось, пусть смертью – неважно. Мое сознание уже не вмещало всю боль, которая опарным тестом ползла, вываливалась наружу. Тело не слушалось: я пыталась пошевелить руками и ногами, казалось, что я прилагаю огромные усилия внутри, но снаружи движения были едва заметны.

– Завтра, – Тоня выдохнула. – Давай сюда, – она указала на угол кровати возле тумбочки. – Не могу больше. Коньяк этот чертов.

Она очень устала, и это было заметно: тушь осыпалась вниз, залегла под ресницами мелкой россыпью черной пыли, рыжие кудри уныло обвисли, а бледные скулы сально поблескивали в тусклом свете. Она была на пределе.

Я вместе со стулом подтащилась к изголовью кровати.

– Черт! – ругнулась Тоня и толкнула мня так, что я отлетела к стенке.

Она тут же снова вышла из комнаты.

Тоня меня привязала не слишком сильно, и я смогла, быстро наклонившись боком к тумбочке, пальцами одной руки зацепить край выдвижного ящика и немного его отодвинуть.

Что там? Что?!

Хлопнула входная дверь – сестра вышла в сени.

Давай… давай, давай, отодвигайся… Ящик был старый и шел туго. Н-н-ну…

Ерунда, школьное барахло: карандаши, какие-то листочки, кисточки, линейки, маленькая старая точилка… Точилка!

Господи помоги!!

Я привстала и напрягаясь изо всех сил, выворачивая привязанную руку, чтобы дотянуться… Еще, ну пожалуйста, еще чу-у-уточку.

Дверь! Хлопок! Так громко!

Еще немного, еще…

– Ближе к кровати двигайся! – Тоня уже стояла в дверном проеме. В руках у нее был моток веревки.

Я сидела, уперев взгляд в пол. Тумбочка была закрыта.

Привстав, я просеменила пару шажочков ближе к гнутому железному изголовью высокой кровати.

– Очень тебя прошу, – сестра посмотрела на меня не столько с ненавистью, сколько с отвращением, – не издавай ни звука.

– Тонь, мне нужно… – я хотела сказать, что мне снова нужно в туалет.

– Заткнись! – она готова была меня ударить. – Просто заткнись!

Быстро и не очень крепко она перепривязала мне одну руку к массивному изголовью кровати.

– Запястье затечет, – прокомментировала я.

– Не отвалится, – Тоня покрепче затянула узел, – а отвалится, так и хрен с ним. Все, не морочь мне голову – спать!

– Дай мне попить…

Она махнула рукой, с губ слетали лишь ошметки смыслов:

– Завтра. Постарайся уснуть. Надо еще дров подкинуть. Осталось пару поленьев. Во двор не пойду.

Она снова вышла из комнаты и вернулась уже с объемным пледом в руках. Молча сложила его пополам на кровати, пододвинула подушку, щелкнула выключателем. Потом, уже в темноте, быстро-быстро обмотала мою кисть одним концом веревки, а другим – свою, так что мы оказались связаны:

– Спать! – буркнула она и укуталась, не раздеваясь, в плед, как в конверт.

Я поняла, что мне условно предлагается спать на стуле. Точнее, моего мнения никто и не спрашивал.

Как она может спать? Как?

Удивительно, но Тоня уснула почти мгновенно. Сразу, как только ее голова коснулась холодной подушки.

Время внезапно застыло, и мир будто замер, утомившись от прожитого дня. Мои глаза постепенно привыкли к муторным предрассветным сумеркам.

Я пыталась сосредоточиться и не обращать внимания на боль. Не слышать ее, не чувствовать. Я это умею.

Закрыла глаза. Монастырские ранние подъемы к полунощнице. Когда вырываешь из теплого сна свое тело строгой волей, одеваешь и ведешь в храм – молиться. Именно тогда я научилась «отменять боль», не слышать ее хоть какое-то время. Чтобы не захлебнуться ею.

«Богородице Дево, радуйся, Благодатная Марие, Господь с Тобою; благословенна Ты в женах…»

Я открыла глаза и, скользнув взглядом по кривоватым стенам с выцветшими обоями, читала молитву снова и снова, снова и снова, пытаясь соскрести с души смрадную смолу