Кровный омут - Наталия Лирон

она опечатана, наплела всяких баек про то, что идут следственные проверки. Он был так растерян и горевал, что безропотно мне верил, ведь я – единственное, что у него осталось в жизни. И потом пришлось наплести, что нам нужно уехать из Питера, поменять имена-фамилии, чтобы начать жизнь сначала, что раньше я училась в Новосибирске, все там знаю и уже нашла там денежную работу. И пока я буду все подготавливать, ему нужно немного побыть в хорошем языковом лагере за границей. А потом я его заберу, и мы переедем в Новосиб.

– И что, он не засомневался? Он поверил?

Чуть покряхтев, она снова лениво поднялась, подошла к печке, скрежетнула заслонкой и подкинула жадному огню еще поленьев.

– Еще как! И ваша могила, на которую он приносил цветы, купленные мной, и его слезы – все было настоящее. С чего ему сомневаться было? Эх… дров до черта мало, надо во двор идти.

– Какие же у тебя сумасшедшие, на хрен поехавшие мозги! – я скрежетнула зубами. – Ты психопатка, просто психопатка!

Тоня смерила меня взглядом:

– Тут ты не открыла Америку, вот честное слово.

– Слушай, ты и правда бы отравила меня? Серьезно? И рука бы не дрогнула?

– У меня просто не было выбора, – она чуть цокнула языком, – но тут из ниоткуда нарисовался монастырь. Сначала я разозлилась жутко, а потом… Когда приехала к тебе и поняла, что ты не собираешься возвращаться, – почти успокоилась. Это избавляло меня от необходимости тебя убивать, потому что я правда этого не хотела, но теперь я думаю, что зря. А тогда мне казалось, что это неплохая альтернатива. Все-таки одно дело – твой идиот-муж, чужой и ненужный, а ты… Мы ж как-никак сестрами когда-то были, так что идея тебя убить мне всегда не нравилась. И я думала, что монастырь избавил меня от этого решения.

Мы так и сидели в небольшой аккуратной гостиной загородного домишки, переделанного из старой избы. Я – привязанная к стулу и уже почти не чувствующая рук и ног, она – вразвалку на диване. На меня смотрели чужие стены, выкрашенные в нейтральный светло-бежевый цвет. Генератор уже давно затих, и только печка согревала нас ровным гудящим теплом. В этих же стенах был мой подрастающий сын: сидел, ходил, подкидывал дрова в ту же печь и грустил о своей умершей матери. Как такое вообще можно вообразить?

Выходит, монастырь спас меня от реальной неминуемой гибели.

– Покажи мне его, – снова робко попросила я, – пожалуйста, Тонь. Расскажи о нем – как он рос? Что любит? Как он согласился на смену имени? Как он живет вообще?

– Нормально живет, – буркнула она, – цветы на вашу могилку исправно таскает, забросил «фигурку», она мне никогда не нравилась, в футбол играет. Сейчас вот только бабами стал интересоваться. Есть там у него одна – Валя, кажется. Или Оля. Но ты рот не разевай. Я, может, и не убью тебя, но только если ты вернешься в свою вонючую богадельню и останешься там на веки вечные. Или на Луну улетишь, мне все равно.

Она убьет меня. Обязательно убьет. Она поняла, что, если я однажды ушла из монастыря, то, сколько бы я ни давала клятв, – я сделаю это снова. Особенно сейчас, когда я знаю, что Кира жив.

Как же она тогда утешала меня, как рыдала вместе со мной… Ее настойчивость, ее рвение… Я же ей верила, видела, как ей тогда было плохо. Иногда казалось, что хуже, чем мне. Но… все это время она знала, что МОЙ СЫН ЖИВ!

– Как же я тебя ненавижу, – я чувствовала свое бессилие, сидя привязанной к этому проклятому стулу, – Господь свидетель, я никого никогда так не ненави…

– А, – она вяло махнула рукой, – а что толку-то? Что твоя ненависть? Пшик. Пустышка. Как и ты сама. У тебя мозг, как у курицы – с зерно. Ну ненавидишь, и чего? Зато он меня любит. Обожает. И я его!

– Он мой сын! – Я смотрела ей прямо в глаза. – ОН МОЙ СЫН!

– Че-т ты больно трезвая. – Тоня встала с дивана, схватила бутылку и подошла ко мне вплотную.

– Нет! – я покосилась на плещущиеся остатки коньяка.

– Ой, – она сделала брезгливую гримасу, – ты ведь не хочешь, чтобы я тебе сделала больно, да? Или ты откроешь рот, или тебе не поздоровится.

– Нет! – я упрямо стиснула челюсти.

– От дура! – почти ласково сказала она и с размаху ткнула в меня бутылкой.

– М-м-м… – Рот я все-таки инстинктивно открыла. Внутрь полилась жидкость, и я стала глотать, захлебываясь.

– Вот так, – она держала меня одной рукой за волосы, а когда я сделала несколько глотков, убрала бутылку и отпустила, – и стоило выпендриваться?

Мне было муторно и тошно. Глоталось тяжело и больно.

Наскоро Тоня обтерла горлышко и допила коньяк:

– Где-то еще стоит бутылка водки, но тогда уж совсем напьемся.

Тьма сгущалась вокруг плотным кольцом, и я чувствовала, как она сизым дымом просачивается внутрь, выхолащивая тепло и свет, становясь угольной ненавистью, черным безжалостным огнем – таким же, какой горел в ее мутной душе. Бог отступал, оставляя меня одну. Нет, нет, Господь не может от нас отступиться, нет… Но я чувствовала, что Господь покидает меня, оставляя наедине со свинцовой тьмой, придавливающей своей могильной тяжестью к самому краю бездны.

«Прости меня, Отец мой, прости…»

– Самое трудное… Это было самое трудное, – Тоня через силу выдохнула, потирая переносицу, – сказать ему, что его родители погибли в аварии. Ох, господи, знала бы ты…

Я молча смотрела на нее, пытаясь не представлять, как моему мальчику говорят, что его родители умерли.

– Бедный, – сокрушалась сестра, – бедный мой Жека, он так плакал.

Тьма внутри становилась гуще.

– А наша мама, а отец? – Я как-то совсем упустила из вида, что у моего сына были еще и бабушка с дедушкой.

– Ну что… что за ерунду ты говоришь? – Тоня посмотрела на меня пьяным взглядом, – им я сказала то же самое. Мамаша уже тогда в дурке лежала, а папаше твоему – лишь бы глаза залить. Я ему ящик водяры поставила, он о тебе и забыл мгновенно.

– Ты ведь мать в психушку и положила!

– Немножко нужных лекарств, и человек будет видеть глюки. А там и до дурки недалеко. Да и без глюков она давно была поехавшая мозгами, тут особо нечего было мудрить. И папаша твой… Хм… – она усмехнулась. – Помнишь, какой он был важной персоной – ученый-перченый, физик, интеллигенция, белая кость! А спился до вонючего алкаша. Главное, только запасы дешевой водки вовремя пополнять. Это