Кровавый навет - Сандра Аса

Альгвасил постучал, дверь открылась, и весь проем занял высоченный мужчина – тюремный комендант. Огромный, зловещий, в темной одежде, он напоминал палача.

– Что-то вы припозднились, сеньор комиссар. – Громоподобный голос соответствовал наружности. – Жду вас уже несколько часов.

– Оставьте ваши замечания при себе, комендант, горшок уже вскипел, и кипяток может обварить вас, – предупредил комиссар, входя в помещение; за ним проследовали альгвасил и задержанные. – Полагаю, ваши спутники в этом утомительном бодрствовании – горящий очаг и кувшин вина. А я не вкушал ничего с самого «Ангелюса» и весь день мотался по городу, занятый не менее тяжкими трудами, нежели ваши.

– Простите, – поник комендант. – Вы задерживались, и я стал опасаться, не случилось ли с вами чего-нибудь. Слишком много неприкаянных душ прячется под покровом ночи.

– И слишком много лени прячется в ваших мозгах. Умоляю, давайте сделаем все побыстрее. У меня еще куча дел.

Тем временем перепуганный Себастьян осматривал помещение.

Окон в нем не было, и свет с улицы не проникал внутрь. Стены облупились, земляной пол кишел насекомыми, подернутая пеплом жаровня не согревала холодный воздух. Светильник, который никоим образом не оправдывал своего названия, пачкал маслом облезлый деревянный стол, на столешнице сохли остатки еды, а расшатанный табурет грозил рассыпаться на мелкие части, если циклопический зад его владельца не уменьшится в объеме или не будет пореже давить на седалище.

Вправо уходил длинный коридор, где, прикинул Себастьян, размещались то ли камеры, то ли склад, то ли хозяйственные помещения, используемые комендантом и его подчиненными. Напротив него была забранная решеткой дверь, сквозь прутья виднелась лестница на верхний этаж, откуда доносилось бормотание, вместе с лязгом цепей свидетельствовавшее о присутствии заключенных. Вторая дверь, из цельного железа, находилась в левой стене. Запертая на массивный засов, она выглядела совершенно непримечательной, но ее вид не предвещал ничего хорошего, что вскоре подтвердили слова комиссара.

– Мы доставили заключенных, о которых я вам вчера говорил, комендант. Заприте их в подземных застенках. Держите их в строгой изоляции, всегда в цепях, притом забота о них вверяется вам лично. Охранники не должны знать об их прибытии; излишне добавлять, что и заключенные тоже.

Потрясенный Себастьян боролся с ужасом, изумлением и недоверием одновременно. В самом ли деле он здесь, или это всего лишь сон?

– Будьте покойны, – ответил комендант. – Никто ничего не узнает. В общих камерах булавке негде упасть, и охранники трудятся не покладая рук. К тому же подвал сейчас пуст, и это облегчает задачу. Было несколько клириков, обвиненных в содомском грехе. Насколько я знаю, их поймали в самый разгар сношения. Представьте только: один мужчина прелюбодействует с другим! Непостижимое извращение! Так или иначе, их перевели в Толедо. Даю им три луны; на четвертую их сожгут.

– И то верно, чего тут ждать, – заметил альгвасил, протягивая коменданту папку и два узелка с пожитками. – Подпишите протокол задержания. В этих узлах вы найдете тюремные принадлежности.

– Несладко придется им в кандалах, – кивнул комиссар. – Берегите их как зеницу ока.

– Все так и будет, – ответил комендант, нацарапал на бумаге свою подпись и вернул ее альгвасилу.

– Не забывайте, что Священная канцелярия требует строжайшей секретности. Никто не должен знать об их пребывании здесь и обо всем прочем, что станет вам известно, – помрачнел комиссар. – Вы поклялись хранить тайну следствия, комендант, и нарушение ее повлечет за собой серьезные меры. Не совершайте глупостей, ослабив бдительность или распустив язык.

– Не буду, сеньор. Можете мне доверять.

– Отлично. А теперь мы уходим.

– Да хранит вас Бог.

– С Богом, комендант.

Оставшись наедине с Себастьяном и Маргаритой, комендант подошел к железной двери и отомкнул засов. Не обращая внимания на пронзительный скрип дверных петель и гулкое эхо, что усиливало эту леденящую кровь мелодию, он взял воткнутый в стену факел, осветил узкую лестницу, которая будто бы спускалась в саму преисподнюю, и, отойдя в сторону, пропустил вперед ошеломленных супругов.

Вскоре они оказались в узком коридоре со сводчатым потолком, до того низким, что алькальду пришлось согнуться в три погибели. Стены были сложены из кирпича и кремня, а по земляному полу шныряло столько крыс, что Маргарита чуть не лишилась чувств.

Справа тянулись пять ржавых железных дверей, внизу виднелись отверстия, через которые подавалась пища и выносились экскременты – учитывая повсеместную вонь, последнее, судя по всему, происходило не слишком часто.

Комендант открыл первую дверь, кинул в камеру узелок и вслед за ним завел Маргариту. На пороге она запуталась в цепях и упала на колени. Вместо того чтобы помочь ей подняться, комендант выругался и пинком втолкнул ее внутрь.

– Проклятье, что вы делаете? – воскликнул Себастьян, вне себя от ярости. – Мыслимо ли так грубо обращаться с дамой?

– Цыц! – приказал комендант, закрывая камеру. – Ступайте вперед, в конец коридора.

– Прошу вас, посадите меня в соседнюю камеру, – взмолился Себастьян, заметив, что его ведут к самой дальней двери.

– Ишь чего вздумали. Это вам не постоялый двор. У нас покои не выбирают. Ступайте вперед.

– Помилуйте, сеньор! Близость друг к другу будет нашим единственным утешением.

– Вперед!

– Умоляю вас. Мы добрые христиане, и мы не…

– Ступай в конец коридора, черт бы вас побрал! – рявкнул комендант. – Добрые христиане, добрые христиане! Добрые христиане на здешние стены не мочатся, глупец. Поторопитесь! Я не намерен возиться с вами всю ночь.

Отодвинув засов второго застенка, он добавил:

– Воздержитесь от болтовни и ведите себя как положено. Слышите эхо? Любой звук разносится по тюрьме и слышен наверху. Если до меня донесется хоть слово, узнаете, что такое дружеские объятия.

Наконец он ушел, забрав с собой факел, единственный источник света в этом скорбном месте, и застенки окутал непроницаемый мрак.

Себастьян и Маргарита не знали, что такое дружеские объятия, однако ими владела такая тоска, что в этих словах им почудилась надежда. Второе название этой штуковины – рогулька еретика – звучало гораздо менее приветливо: то был железный обруч, приваренный к вертикальному стержню с заостренным концом. Когда обруч надевали на шею, стержень оказывался между подбородком и грудью, вонзаясь в то или иное место, в зависимости от движений рта или головы, и, чтобы избежать болезненных ощущений, приходилось молчать и сидеть неподвижно.

Стараясь не замечать крыс, холода, вони и луж, пленники улеглись на пол. Измученные, растерянные и до того напуганные, что даже не было сил плакать, они закрыли глаза и погрузились в тяжелую дремоту, полную кошмаров.

А комиссар тем временем прибыл в контору.

Дабы сохранить тайну инквизиции, он отпустил всех, кто его сопровождал, за исключением двух фамильяров Священной канцелярии, попросив