Хуже, чем развод - Лиза Гамаус

– Садитесь, Виктория Валерьевна. Благодарю, что приехали, – он не протягивает руку для приветствия, а лишь кивает на стул за его столиком. – Мне позвонил утром следователь Ушаков. Он вёл вчерашний вызов на Котельнической. Увидел в базе, что я два года назад вёл дело о смерти Светланы Никольской, и решил по-соседски проконсультироваться. Мол, нет ли пересечений. Формальность.

Он усмехается, и усмешка эта горькая и неприятная.

– Только вот беда – совпадения. Причём, такие, которые формальностями не назовёшь. Две жены одного человека. Обе умерли неестественной смертью с интервалом в два года. Обе красивые, молодые, с доступом к большим деньгам. И обе… – он делает паузу, пристально глядя на меня, – обе в последнее время интересовались одним и тем же.

– Фондом? Ремёслами? – спрашиваю я.

– Глубже, – он делает знак официанту. – Конкретными людьми. А если ещё точнее, конкретной сетью людей. Ваша покойная коллега, – он как-то не сразу произносит это слово, – Линда Никольская…

– С чего вы взяли, что она мне коллега? Она жена партнёра. В компании у неё нет официальной должности. Просто ей было позволено совать нос не в свои дела.

– Простите, жена партнёра, это часто очень близко до секретов, тем не менее. Ну, так вот, через свой фонд Линда вышла на нескольких мастеров. Не абы каких, а тех, кто десятилетиями был на карандаше у определённого круга ценителей. Круга закрытого. Я два года назад, расследуя ДТП Светланы Никольской, наткнулся на следы этого круга. И меня очень вежливо попросили свернуть активность.

– Кто? – спрашиваю я прямо.

– Не знаю, – честно отвечает Ковров. – Звонок был с самого верха. Не в смысле прокуратуры – выше. Мне сказали, что если я ценю свою карьеру и, главное, здоровье дочери-студентки, то данное дело – это просто несчастный случай, протокол написан идеально, и копать дальше нечего. Я попытался возразить. На следующее утро у меня в машине сожгли все рабочие копии материалов, а в личном деле появилась характеристика о «профессиональной некомпетентности». Я ушёл сам, чтобы не выгнали с волчьим билетом.

Он берёт в руки зажигалку и крутит её между пальцев.

– Воды с газом, – заказывает он подошедшему наконец официанту.

– Мне тоже, – вспоминаю я, что очень сильно хочу пить.

– Ваш муж, Мирон Сергеевич, – продолжает он, – был последним, кто видел Линду Никольскую живой. Согласно данным с камер в её доме, он заходил к ней в квартиру поздно вечером, точнее, уже ночью. Пробыл сорок минут. Ушёл. Камеры в подъезде зафиксировали, что он сел в свой автомобиль и уехал. А в четыре утра вылетел в Екатеринбург. Ушаков с ним уже связывался. Мирон Сергеевич подтвердил визит. Сказал, что они обсуждали дела фонда и ваш возможный развод. Он якобы пытался уговорить её сохранить семью, не рушить ваш брак. Очень благородно.

– Вы в это верите? – спрашиваю я, чувствуя, как начинает гореть лицо.

– Верю ли я, что успешный СЕО очень большой компании, застуканный женой с любовницей, лично едет к этой любовнице уговаривать её спасти его брак? – Ковров хмыкает. – Нет, не верю. Это плохая пьеса. Но для протокола сойдёт. У него алиби – он был в аэропорту и потом в самолёте в момент, определённый как время смерти. Технически он чист.

– А что не технически?

– Не технически… есть фонд или «Гнездо Феникса». То самое, в которое, как я подозреваю, Линда входила. И у них свои законы. И своё правосудие. Если она нарушила правила: предала, решила использовать общие знания в личных целях, попыталась шантажировать не тех людей, кто знает, что там, её могли устранить свои же. Акт выглядел бы как самоубийство. И ваш муж, и даже Артём Никольский были бы просто пешками на их доске. Удобными подозреваемыми, чтобы отвести глаза.

– Но зачем тогда этот знак? Метка на запястье. Это же, наоборот, привлекает внимание.

– Внимание – да, – соглашается Ковров. – Но чьё? Ваше. Артёма. Моё теперь. Это знак для посвящённых. Или для тех, кто полезет в это дело. Мол, смотрите, с кем имели дело. Это предупреждение: «Отойди, тут играют не по твоим правилам». Или… – он медлит, – или клеймо позора. Метка Иуды.

От этой мысли становится физически дурно.

– И при чём тут смерть Светланы? – спрашиваю я, возвращаясь к главному. – Почему Линда вдруг полезла в это дело?

– Вот это самый интересный вопрос, на который у меня нет ответа, – вздыхает Ковров. – Но у меня есть догадка. Светлана Никольская за месяц до смерти обращалась в один очень специфический архив – за материалами по истории северных монастырских ремёсел. Архив этот курируется людьми, близкими к «Гнезду». Она что-то искала. И, возможно, нашла. Что-то, что могло скомпрометировать кого-то из очень влиятельных людей. Линда, работая в той же тематике, могла наткнуться на следы поисков Светланы. И решила пойти по ним. Не из благородных побуждений, а чтобы получить рычаг влияния. Но, видимо, переоценила свои силы или недооценила опасность.

Он откидывается на спинку стула, его взгляд становится отстранённым.

– Я не могу сказать вам, кто убийца. Я могу сказать, что вокруг вас выстроен лабиринт, где стены – это деньги, власть и старые секреты. Ваш муж мог быть последним, кто видел её, но не последним, кто о ней думал. Артём Никольский мог иметь мотив для мести, но у него нет ни ресурсов, ни хладнокровия для такой театральной постановки. А фонд… фонд – это просто красивая вывеска. За ней – тёмная комната. И дверь в неё теперь приоткрыта. Вопрос – готовы ли вы в неё войти.

Образно. Такое чувство, что он себе на уме.

– Марк, вы не могли бы в двух словах описать суть этого фонда, а то я немного запуталась, то есть у меня есть соображения, но я в них не уверена.

– Ой, Виктория Валерьевна, спросили бы что-нибудь полегче, право.

– И всё же.

– Это общество «технократов от культуры», как я его вижу, – вздыхает Ковров. – Они считают, что истинная власть в XXI веке лежит не в политике или чистом капитале, а в контроле над нарративами, культурными кодами и уникальными технологиями. Особо и не поспоришь.