Землеедка - Долорес Рейес

– Кто усядется задницей на мою подушку – убью! – пригрозил Вальтер.

Эрнан еще не пришел. Сперва я пыталась делать вид, что все нормально, но мне хотелось, чтобы он поскорей появился. Вот как так – две недели мы тренировались вместе, а именно сегодня ему взбрело в голову сачкануть?

Но Эрнан пришел. Поздоровался со всеми и показал какой-то пакет.

– Лежал у входа, – сказал он. – Жуть, какой тяжелый!

– Это наверняка журнал Вселенской церкви[3] – предположил Вальтер, сидевший на полу около двери.

Эрнан подошел к кровати, где сидела я. Для этого ему пришлось обогнуть несколько человек.

– Держи-ка, – произнес он и протянул мне пакет.

Все посмотрели на меня, и я под взглядом всех этих чуваков взяла посылку с таким видом, будто ничего особенного не происходит.

– Что за фигня? – поинтересовался Вальтер.

Я не ответила. Встала с кровати и, перешагивая через ноги сидящих на полу гостей, вышла из комнаты. Эрнан занял мое место.

Во всех помещениях в доме толпился народ, поэтому пришлось спрятаться в ванной. Брат зашел следом и посмотрел на меня. Я показала ему пакет – дескать, вон какой толстый! Вальтер велел мне его открыть, затем захлопнул дверь и прислонился к ней, чтобы нам никто не помешал.

Я держала пакет в руках. Видно было, что на дне лежит что-то тяжелое, а перетянут он очень надежно, чтобы не развязался. Веревочку я перегрызла зубами; причем не удержалась и бросила взгляд на зеркало как раз в тот момент, когда оскалилась и впилась в нитки. Тот еще видок. Я закрыла рот. Попыталась взбить волосы, чтобы хоть немного стать похожей на саму себя. Потом сняла веревку и снова посмотрелась в зеркало.

Я открыла пакет: там лежала газета. Пролистала до страницы, где красным фломастером было написано «спасибо» и этим же фломастером была обведена заметка: «Скрывающийся от правосудия ветеринар – единственный обвиняемый в деле о смерти юноши с особенностями развития». Это оказался мужчина, которого я прежде видела. На этот раз без зеленого плаща. На фотографии в газете он выглядел намного моложе: наверное, его снимали до того, как он стал отцом Яна.

А в глубине пакета обнаружилась внушительная пачка денег. Мне совершенно не улыбалось их пересчитывать, так что брату пришлось взять это на себя.

Я же продолжала смотреть на фотографию мужчины. Конечно, в газете указывалось его имя, но мне не хотелось его знать. Я поднесла снимок ближе, думала найти что-то в его глазах – но нет, это были два обычных глаза, которые ни о чем не говорили. Интересно, кто-нибудь помнит, каким он был до того, как стал отцом? После того, как он им стал, я его видела.

Вальтер не спеша пересчитывал купюры. Закончив, он объявил:

– Уфф… Целое состояние! Хватит даже на «Play Station 4», – но ни он, ни я даже не улыбнулись.

В газете была напечатана также черно-белая фотография Яна. Он тоже не улыбался и смотрел вверх. Я подумала, что если бы тогда находилась рядом с ним и попыталась проследить за его взглядом, то выяснилось бы, что парнишка смотрит в никуда или, по крайней мере, на то, что мне не дано увидеть. Надпись под фото гласила: «Тело было обнаружено в…», но я не стала читать дальше.

Я закрыла газету и отдала ее Вальтеру.

10

Через несколько дней после этого мы остались без телефона.

Нас это не удивило. Порой я думала, что нас уже вообще ничто не способно удивить, можно привыкнуть ко всему, пока мы вместе – мой брат и я.

Нас это не удивило, потому что мы почти никому не звонили, и нам никто не звонил. Друзья заявлялись к нам домой этак запросто, а чужие даже и близко не подходили. На следующей неделе после того, как пришла посылка, телефон звякнул несколько раз, кто-то из нас взял трубку и услышал:

– Ну все, тебе не жить, засранка!

Брат разозлился, ножиком перерезал шнур и – прощай, телефон.

В первые дни Вальтер не ходил в свою мастерскую и оставался со мной.

Плохи дела.

Брат с подозрением смотрел на мобильные телефоны, на входную дверь, на проезжающие машины и даже на тех редких бегунов трусцой, которых случайно заносило в наш квартал. Он запер все, до чего мог дотянуться. И дом, и нас в нем; мы так и сидели целыми днями в темноте.

Я хотела, чтобы приходил Эрнан, но, когда он появлялся, Вальтер сидел, как пришитый, рядом и не давал нам ни словечка произнести наедине. Так что Эрнан плел какую-то чушь, а потом под любым предлогом смывался.

В один прекрасный день обстановка накалилась до невозможности. Я открыла дверь, уселась около нее на пол, но из дома не выходила. Вальтер ничего не сказал.

Я тихонько плакала, а снаружи разразилась гроза. Брат уселся рядом со мной. Я уже и не помнила, когда последний раз мы видели дождь, если вообще когда-нибудь наблюдали его вместе. Я посмотрела на небо, потом на капли воды, стучащие по земле. Казалось, дождь смывает все проблемы.

Назавтра была пятница, и к вечеру дом наполнился гостями.

Эрнан заявился рано, он явно был не в своей тарелке, думаю, он уже с трудом выносил моего брата, и меня это очень огорчало. Мне хотелось, чтобы они по-прежнему дружили.

По мере того как подтягивались приятели, к брату потихоньку возвращалось его обычное настроение.

И на несколько часов мы забыли о внешнем мире.

Играли, как в безоблачном детстве, когда нас ничего не волновало, кроме победы.

До тех пор, пока около часа ночи не пришел один парень. Сказал, что у дверей стоит какая-то машина. Я было подумала, что Вальтер не позволит никому выходить, заставит нас сидеть здесь взаперти, но неожиданно брат с Эрнаном собрались сразу же пойти посмотреть, будто сговорились заранее. Мы бросили игру, выбрались из комнаты и потянулись за ними к двери. Не прошло и двух минут, как раздались крики. Ничего не было видно, и в конце концов мы все оказались во дворе.

– Не смей! – крикнул мне брат, когда я подошла ближе. – Вернись в дом!

И тут – прежде я видела только Вальтера и Эрнана – я повернула голову и посмотрела на машину. Это был он. Уже стемнело, но это точно был он, хоть и без зеленого плаща. Глаза. Если его сын не мог сфокусироваться на чем-то больше тридцати секунд, этот тип буквально вонзался в тебя глазами. Меня парализовал страх, и я осталась стоять на месте, прямо посреди нашего двора. Хотела убежать, но не могла.

Как же я тогда на него смотрела? Мне вспомнилось мое видение, и