Землеедка - Долорес Рейес

Не сводя с меня взгляда, он завел двигатель и достал ружье. Времени не оставалось, только в голове билась одна мысль: не хочу смотреть, как он меня убивает. Я отвернулась. Сперва я услышала выстрелы, затем рев отъезжающей машины и свое дыхание, бешено бьющееся сердце, ощутила, как мое тело опомнилось и начало реагировать.

Одна из пуль пробила цистерну, и по крыше потекла вода. Брат коснулся меня. По-прежнему было темно, так что мы почти ничего не видели, и мне тоже захотелось немедленно его обнять. Медленно, словно оттаивая, мы все начали шевелиться.

Я повернулась в сторону улицы. Машина уже уехала, но я хотела все видеть.

Не знаю, то ли он плохо целился, то ли вообще не собирался убивать, но в нас он не попал.

Вальтер твердил, что все позади, что этот тип убрался восвояси, а он сам хорошо запомнил номер и пойдет в полицию, и чтобы я не высовывалась из дома, чтобы играла и слушала музыку, а он, дескать, со всем разберется. Эрнан же вел себя совсем не так, как мой брат. Он молчал и не приближался ко мне.

Вальтер за руку отвел меня в дом, но перед этим мы оба заметили над дверью огромную дыру от пули. Никто ничего не сказал.

Заснуть мне удалось только на рассвете. Я не слышала, как брат ушел, но мы договорились, что, хотя нам это совершенно и не нравится, с утра он пойдет в полицию и подаст заявление.

Я спала как убитая и проснулась поздно, причем с ощущением, будто меня переехал поезд. Мы остались без воды, и брат договорился с несколькими приятелями вместе сходить в строительный магазин за новой цистерной. Они закивали – да, конечно, они помогут и купить, и доставить домой, мол, не о чем беспокоиться. Но когда Вальтер попросил, чтобы кто-нибудь посидел со мной – он боялся оставлять меня одну, – никто не вызвался. Тогда брат вытащил стопку денег из кармана и отдал им, а они тут же начали повторять, что все сделают, что для этого и нужны друзья, что они быстро обернутся и сразу же помогут заменить цистерну.

Когда они ушли, Вальтер посмотрел на меня и сказал:

– Ну что, сестренка, мы с тобой опять вдвоем. Одни. И я не могу никого винить.

Я ничего не ответила. Мне тоже не на что было надеяться.

Если они не виноваты, то кто? Мое тело? Я ничего не могла поделать с тем, что мое тело умеет видеть.

Я пошла в ванную, пописала, умылась, стараясь не смотреть в зеркало.

Когда я вернулась, мы снова были вдвоем – Вальтер и я. Брат отправился ставить чайник. Он изо всех сил старался бодриться. Хоть мы и не говорили, мне казалось, что он прав: в том, что мы остались одни, виновата была моя способность видеть.

Эрнан ушел под утро. Он даже не забрал свой джойстик. Ни поцелуя, ни «чао», ничего. Пока я маялась, глядя в окно, стало ясно: глупо ждать, что его музыка когда-нибудь снова войдет в эти двери.

Вторая часть

11

Солнце подсушивало грязь и лужи, оставленные вчерашним ливнем, стирая следы тех, кого с нами нет: мамы, старика, тети, Эрнана – все ушли прочь длинной вереницей, как муравьи; их жги не жги, а они все равно будут строить свои домишки под землей, где нет зелени, не светит солнышко и только тело Флоренсии истлевает, превращаясь в скелет.

Поле заросло сорняками. Лавр, вырвавшись на свободу, кустился, где ему было угодно. Он произвел на свет тысячу детей, и теперь, когда земля прогрелась, они перешли в наступление и сминали проволочную изгородь моего участка, как картон.

Какой-то побег притулился к боковой стене дома и так впился в нее, что на штукатурке осталось пятно. Это был страстоцвет – он часто растет около заброшенных железнодорожных путей. Когда он раскрывал свой цветок, слетались пчелы и, будто под гипнозом, стремились в самый центр лепестков, в гущу клейких ворсинок, в их влажность.

«Если у меня и дальше будут расти волосы, – думала я, – я тоже стану диким растением с крепким стволом, дочерью лавра».

Никто меня вовремя не разбудил, и теперь я сидела на ступеньке у входа, обхватив руками колени.

С улицы кто-то кинул через забор бумажку, и я проследила взглядом за ее полетом. Человек не отважился ни хлопнуть в ладоши, ни окликнуть – боялся даже назвать меня по имени. Ветер уволок бумажку в заросшие травой поля. «Бог любит тебя», – прочитала я и немедленно захотела, чтобы ее унесло прочь, далеко-далеко за ограду – границу, докуда я выбиралась из дома босиком. И никто уже не твердил мне: «Смотри не изгваздайся!»

«У тебя грязные руки и грязные зубы», – сказала мне когда-то мать Флоренсии, моей одноклассницы, и запретила нам видеться.

А были еще и другие – те, кто не осмеливался даже близко подойти. Они оставляли землю своих мертвецов в бутылке. И карточку, или привязанную к горлышку записку с именем. Я собирала бутылки и расставляла их среди растений во дворе. Они блестели на солнце. А когда шел сильный дождь, вода заливалась внутрь, а потом выплескивалась через край, смешивая их землю и мою.

В каждой бутылке была земля, которая могла говорить.

Но Марта, мать Флоренсии, не побоялась зайти во двор. Я ее тысячу лет не видела. Она шагнула на мой участок, как к себе домой. И сразу предложила оплату, как она сказала, «за консультацию».

– Да что ты, Марта! Не буду я с тебя брать деньги.

Пока мы заходили в дом, я не стала говорить, как скучала по ее дочке, когда Марта – а для нее это было очень важно, потому что она ходила по воскресеньям в церковь, за ручку с белокурой и умницей Флоренсией, похожей на разноцветную пчелку, – запретила той приходить ко мне.

Я просто увидела ее глаза. Она наверняка много плакала, на пол-лица залегли синие тени.

Мы прошли в маленькую гостиную, где она примостила свою тучную задницу на диван. Я взяла из ее рук землю, которую она принесла с собой, а она сказала – как всегда с жадным любопытством, как всегда торопливо:

– Что ты видишь? Что ты видишь?

Мимо проехала машина, и на полной громкости послышалось «Шелковое сердце не каждому дано», а я думала о платье Флоренсии, – оно пострадало меньше, чем ее кожа, – о самой Флоренсии там, под землей, где вьются корни растений, как у меня во дворе, и где муравьи упрямо