Землеедка - Долорес Рейес

и прислонилась к решетке. Замок впивался мне в спину, так что пришлось отодвинуться. Я так долго смотрела на свой дом, что поняла: мне не хочется уходить. Совершенно непонятно почему, ведь я же не на Луну собиралась! Всего-то дел – доехать до жилища пропавшей девушки и вернуться.

– Марии нет дома, Мария ушла, – произнесла я вслух и обернулась.

Солнце ярко освещало дорогу. Какой-то кот с разбега перескочил ограду, за ним, вывалив язык, неслись две собаки.

– Слабаки! Фу!

Псы промчались мимо, а кот, глумясь над ними, одним прыжком взмахнул на крышу. Собаки застряли на углу, копаясь в мусоре.

Должно быть, уже пора. Я вставила ключ, открыла калитку и вышла. Потом заперла замок и убрала ключи в рюкзак.

Через несколько минут он подъехал.

Я села в машину – серую, пахнущую новой кожей, и коп рванул с места. Эсекиель – так он представился; я смотрела, как он рулит, и с трудом заставляла себя не думать о его имени. Он тоже порой искоса бросал на меня взгляд, мы оба чувствовали некоторую неловкость, было заметно, что он не знает, что сказать. За окном солнце уже палило во всю мощь. На углу какой-то малыш пытался перепрыгнуть канаву, но плохо рассчитал и свалился в пахнущую гнилью воду. Мать, отставшая на несколько шагов, отвесила ему подзатыльник, и мальчонка расплакался. Смотря на них, я думала, как горит у ребенка ухо после затрещины, думала о его мокрых перепачканных ногах, о его досаде из-за неудавшегося прыжка. Примерно так же я чувствовала себя в этой машине.

– Хочешь послушать музыку? – предложил легавый, словно прочитав мои мысли.

Усевшись ровнее, я включила радио. Поискала на разных частотах, но безуспешно, ничего достойного внимания не передавали, пока я не наткнулась на Джильду[5]. Мама обожала Джильду. Часто вспоминала, что та в свое время работала воспитателем в детском саду. Я закрыла глаза и увидела свою старушку – как она, что-то напевая, хлопочет по дому. В те редкие дни, когда она казалась счастливой, у нас всегда звучала музыка, а отца не было дома. Во время поездки на машине – а мне совершенно не хотелось никуда ехать – мама явилась мне в голосе воспитательницы детского сада с широкой улыбкой и алой помадой на губах, что сделало атмосферу чуть более сносной.

Песня закончилась, и полицейский сказал «спасибо». Я открыла глаза и засмеялась.

– Тебе тоже нравится Джильда?

– Спасибо, что согласилась помочь, – уточнил он.

Он уже не казался таким официальным, таким образцовым копом. Пришлось напрячься и начать думать о нем как об Эсекиеле. Так его звали.

– Есть хочу, – произнесла я. – Но все равно сейчас нельзя.

Он не ответил. Продолжал рулить. Я решила, что он либо не расслышал, либо ему просто плевать на меня, но вскоре он остановил машину у обочины и сказал:

– Смотри!

Эсекиель показывал куда-то со своей стороны машины. Я наклонилась к нему и увидела вывеску: «Гриль, паста, картофель фри». Когда я соприкоснулась с ним плечом, мне в нос ударил какой-то аромат. Не знаю, то ли дезодорант, то ли кондиционер для волос, но он мне настолько понравился, что я улыбнулась. А затем отодвинулась на свое сиденье.

– Сделаешь работу, и мы тут поедим. Спешить некуда, – Эсекиель тоже улыбался.

Он тронулся с места, и мне перестало казаться, будто у меня болит голова и промокли ноги.

16

Дом Марии выглядел очень симпатичным. Во всяком случае, намного симпатичнее, чем мой. Я не знала, где мы находимся, а спрашивать не хотелось. Эсекиель и его тетя смотрели на меня, словно ожидая каких-то слов, а я, не зная, что сказать, высунулась в окошко и обозревала окрестности, землю.

Тетя Эсекиеля рассказала, что ее дочка любила пить мате на воздухе и попутно читать конспекты из своей школы медсестер. Она чуть не расплакалась. Я велела Эсекиелю оставаться с тетей и вышла из дома. Дверь была открыта, нужно было лишь толкнуть раму с москитной сеткой – она показалась мне невероятно тяжелой.

Двор оказался меньше моего, но был очень ухоженным. Подстриженная трава, ни единого сорняка, маленькие растения в горшках и вазонах, едва доходивших мне до колен. Я повернулась к дому в поисках чего-то, чего сама не понимала.

Москитная сетка открылась, а потом опять закрылась. И тут же я увидела, как подходят Эсекиель с его тетей.

– Пойдем, покажу кое-что, – сказала тетя. И потом добавила: – Вот здесь. Здесь любила сидеть моя дочка, когда пила мате и готовилась к занятиям.

Она указала на участок земли, похожий на остальной двор, только здесь лежало срубленное дерево и трава вокруг была чуть длиннее. Я пошевелила ствол, и из-под него бодро выползла пара мокриц и сороконожка. Ствол перевернулся мокрой стороной вверх, на солнышко. С этого бока на дереве тоже обнаружились живые букашки, но они застыли неподвижно, будто ошалев от неожиданно яркого света.

А под стволом, свободная от травы, лежала земля.

Я попросила хозяев оставить меня одну и подождала, когда они уйдут. Никогда в жизни больше не позволю никому смотреть, как я ем землю. Я не двинулась с места, пока не услышала, как хлопнула москитная сетка. Теперь я могла спокойно снять кроссовки, усесться, провести рукой по земле, снова почувствовать ее ногами. На какой-то миг опять объединиться с ней. Глаза я не закрывала, но стала представлять себе фотографию Марии, показанную Эсекиелем. Красивая была девушка, черноволосая. И улыбка чудесная. Я подумала о ее пациентах – наверняка, они радовались, что до них дотрагивается такая красавица!

Сперва земля всегда холодная, но в руке и потом во рту согревается. Я взяла немного и поднесла к губам. Проглотила. Прикрыла глаза, ощущая, как земля теплеет и начинает жечь изнутри, и съела еще немного. Земля была ядом, необходимым для контакта с телом Марии, а я обязательно должна до него добраться.

Я улеглась на траву, не открывая глаз. Уже давно я знала, что из этого мрака рождаются образы. Мне хотелось увидеть их и забыть обо всем остальном, даже о том, что болит живот. Сначала была пустота, потом вспыхнул огонек – я смотрела на него так пристально, что он превратился в пару блестящих черных глаз. И мало-помалу, словно сотканное ночью, передо мной проявилось лицо Марии, ее плечи и волосы, выплывшие из сгустившейся тьмы – самой глубокой, какую мне доводилось видеть.

Только земля не окутывала ее тело. Это мне понравилось. Одетая в светлое платье, она казалась совсем юной. Она где-то лежала. И была жива.

Но что-то там напоминало тюрьму. Свет не проникал в то место, где находилась Мария. Она дышала, но со страхом. Ничто в