Землеедка - Долорес Рейес

Мария смотрела прямо на меня. Ее лицо взывало о жалости. А в черных глазах плескалась боль.

Смотря на нее, я вспомнила, что у меня болит живот, но мне не хотелось возвращаться к реальности. Я старалась оставаться там и разглядеть ее четче, чтобы понять, где она находится, но вокруг все было затянуто пеленой мрака. На стене в глубине помещения, сразу за кроватью, на которой лежала и смотрела на меня Мария, виднелась надпись, которую мне никак не удавалось прочесть. Могла ли я читать? В снах – никогда. Буквы казались странными и не стояли на месте. Если у меня получалось расшифровать одно слово, следующее за ним моментально менялось. Было практически невозможно прочитать что-либо во сне.

Удар о ее тело, лоб в лоб, огорчил и рассердил меня. Я была не в состоянии шевельнуться, увидеть откуда-то из-за пределов этой комнаты то место, где она лежит с широко открытыми глазами; в них стоял такой ужас, что я согнулась от муки, словно меня били ногами. Вернулась боль, мое тело снова оказалось там, где не должно было находиться. Я не могла оставаться, мне не хватало воздуха. Я стояла так близко к Марии, что от этого не было никакого толку.

А вот теперь да, теперь я хотела уйти, но снова ударилась о нее. Нужно было отдалиться, посмотреть на нее, почувствовать. Но я знала, что она жива, и от этого боль уже не казалась такой мучительной. Собрав все силы, я рванулась прочь, перестала смотреть ей в глаза и одновременно начала пятиться к стене с надписью – на этот раз я даже не стала пытаться прочитать ее. Я представила, будто фотографирую буквы на телефон, и перед глазами встали слова: «неси свой крест». В этот момент дверь начала открываться. Меня охватил леденящий ужас. Это было последним, что я видела.

Я распахнула глаза.

Вынырнула из своего видения, задыхаясь, словно сама тоже провела много дней в заточении.

Как могла, я встала и отряхнулась. Ужасно хотелось пить. В горле пересохло, во рту тоже. Меня подташнивало, голова кружилась. От лютой жажды я ничего не соображала.

– Воды, – прохрипела я, когда увидела приближающегося Эсекиеля.

Тетя стояла у него за спиной.

– Воды, – снова попросила я и добавила, с трудом шевеля полумертвыми от жажды губами: – Мария жива.

Меня отвели в ванную. Закрыв за собой дверь, я начала пить с такой неутолимой жадностью, как прежде на школьных переменах: тогда за нами присматривала сеньорита Анна, и нам казалось, будто вкуснее воды из крана нет ничего на свете.

Потом я посмотрелась в зеркало и обнаружила то, о чем уже догадывалась: «Я выгляжу совсем как она, – сказала я себе. – Я знаю ее имя и знаю, что она жива. Я хочу найти ее. И я похожа на Марию. В губы, в волосы, в мою кожу впиталась земля и впиталась она: ее глаза для меня – зияющая рана. Я не позволю ей, живой, навеки затеряться среди теней».

17

– Жареной картошки, побольше… И еще бифштекс.

Я заказала эти блюда, потому что очень их люблю, такое всегда готовили на мой день рождения. По утрам я вставала с постели, надевала что-то на ноги, чтобы не огрести очередную затрещину, и выходила из комнаты на поиски мамы.

Кран был открыт до отказа, струя воды с силой била в темную горку картофелин. От воды земля превращалась в грязь и мутной рекой устремлялась в слив раковины. В ту пору я уже отлично умела чистить картошку кухонным ножом, но в свой день рождения даже не пыталась предлагать помощь. «Я сама приготовлю», – говорила моя старушка и отстраняла меня рукой, но уже через мгновение я опять стояла рядом. Мне нравилось смотреть, как режут картошку, нравилось, как она жарится. Нравился запах.

Бифштексы, по штуке на каждого. Иногда старик не приходил к ужину, и тогда мама оставляла для него бифштекс в тарелке, прикрытой салфеткой. Но жареную картошку не оставляла никогда. «Обойдется», – ворчала она, и мы с Вальтером помирали со смеха. Это были лучшие дни рождения на свете.

Эсекиель заказал мясо, неизвестно какое, и салат. Салат? Это меня рассмешило. В заведении всего навалом, а парень тупо просит зеленые листья.

– Что будете пить? – спросила официантка, девица с гладкими волосами, всего на пару лет старше меня. Не глядя на нас, она делала пометки в блокноте.

Эсекиель попросил пива – неизвестный мне сорт. Темное пиво какой-то редкой марки. Его принесли моментально, причем холодное. Мне нравилось сидеть там – можно избавиться от привкуса печальной земли во рту при помощи картошки фри и пива.

– Ты же знаешь, что нам придется приехать еще раз, да? – спросил Эсекиель, выпив половину стакана.

Я утвердительно кивнула. Мне это было прекрасно известно. Мария жива, а я не понимала, как выяснить, где она находится. Не было нужды опять есть землю, чтобы почувствовать ужас в ее открытых глазах. Ее земля – все еще часть моего тела.

– Сейчас я очень устала, – сказала я, и тут нам принесли блестящий поднос с картошкой.

– Конечно, понимаю. Давай поедим, и я отвезу тебя домой.

Вытянув руку, я ухватила дольку картошки. Передо мной лежали приборы – стальные нож и вилка, завернутые в салфетку. Но мне хотелось касаться картошки руками. Запустить пальцы в хрустящую горку. Картошка была горячей, но не настолько, чтобы обжечь. Взяв ломтик, я вгрызлась в него и вспомнила вкус этих толстых долек: они были такими мягкими, что казалось, будто внутри у них пюре. Из ломтика вырвался пар, и я надкусила еще раз.

Я пребывала на вершине блаженства, когда Эсекиель произнес:

– Завтра я за тобой заеду. Буду на своей машине.

Я не хотела смотреть на него. Вытянув руку, продолжала наслаждаться картошкой фри.

18

Той ночью мне опять приснилась сеньорита Анна. Внутри нее что-то погасло, она даже не выглядела сердитой. Единственное, что в ней осталось, – это печаль. Я подошла к ней, и при моем приближении в ней вновь зажегся огонек.

– Я здесь совсем одна, понимаешь? Никуда не могу уйти.

Это видение резко отличалось от тех декораций, в которых передо мной предстала Мария. Учительница обреталась в каком-то бескрайнем безлюдном пространстве. Только она, в вечном одиночестве.

На ней не было плаща, может, поэтому она казалась намного более худой, чем прежде.

От омерзительного запаха меня затошнило, и сеньорита Анна сочувственно посмотрела на меня.

– Если тебе больно, – сказала она, – то виной тому не это место, а земля в твоем животе.

Я не ответила