Землеедка - Долорес Рейес

Я взяла целую кучу пирожных и побольше с безе – от них рот делается как у клоуна. Уверена, что этого запаса мне могло хватить дня на три.

Эсекиель заплатил кассиру – крупному серьезному мужчине, который уложил покупки в пакет с нарисованными булочками.

На улице Эсекиель отдал мешок мне. Мне ужасно хотелось открыть его прямо сейчас. Когда мы сели в машину, он велел положить его назад, есть будем на обратном пути, и я аккуратно пристроила его на сиденье. Я уже не могла думать о земле, мечтала только о сладостях, как какая-нибудь наркоманка. Через пятнадцать минут мы затормозили у дома Марии.

20

Имени ее я не знала. Для меня она была просто матерью Марии и тетей Эсекиеля. Она сказала, что всю ночь не спала, и я ее понимала. С тех пор как я начала есть землю ради других, мне больше никогда не удавалось спать так, как прежде. Накануне я вытащила две бутылки пива из холодильника; одна из них, наполовину пустая, так и осталась стоять у дивана. Прихлебывая мелкими глотками, я старалась думать только о музыке, доносящейся из приставки. Мне хотелось, чтобы пиво очистило мой разум. Не думать о связанной Марии, не думать о запертой Марии. И о ее маме тоже не думать. В какой-то момент я заснула.

А теперь эта мама стояла передо мной, совсем близко. Я знала, что она собирается мне что-то сказать, но слышать этого не хотела. Должна была сохранить всю себя для земли. Но все равно она уселась напротив и попыталась взять меня за руки.

– Дочка… – сказала она, словно умоляя меня о чем-то скорее глазами, чем словами. – Дочка…

Я отрицательно покачала головой. Она замолчала. Говорили только ее глаза.

– Нет, так не получится, – произнесла я, стараясь не смотреть на нее, стараясь не прокручивать в голове то бесплодное время, сиротские годы, которые ранили кожу, как наждак, и уже никогда, никогда ни одна женщина не сможет обратиться ко мне словом «дочка». – Я пришла, чтобы есть землю вашей дочери, – сказала я и встала, чтобы в одиночку броситься в эпицентр бури ради спасения чьей-то жизни.

* * *

Я погладила рукой землю – она давала мне новое зрение, посылала картины, видимые лишь мне. И я знала, насколько больно получать весточку от похищенных тел.

Я погладила рукой землю, сжала кулак и подняла ключ к той двери, через которую ушла Мария, а перед ней еще многие и многие девушки – любимые дочери, плоть от плоти других женщин. Поднеся землю ко рту, я проглотила ее, а потом еще глотала и глотала, чтобы обрести новое зрение и суметь видеть.

Это была она. Багровый синяк под глазом Марии отозвался пылающей яростью в моем сердце. Этой отметины еще вчера не наблюдалось, а лицо девушки казалось воплощением печали. Я продолжала глотать, пьянея от земли. Мне необходимо было видеть. Вот она, Мария: как я и предчувствовала, девушка впала в отчаяние. Я попыталась успокоить ее. Она с силой вытягивала руки, переставшие повиноваться. Мария лежала, привязанная к постели – омерзительно склизкой и грязной для тела, появившегося на свет так недавно, лет семнадцать назад. Кровать ходила ходуном, стуча о стены, а Мария все дергала и дергала свои путы, ветхие тряпки, от которых, однако, не могла освободиться.

И вновь на стене этого склепа, служившего девушке тюрьмой, проявились черные буквы. Они перескакивали с места на место, не давая мне прочесть надпись. Я наклонилась, и земля ушла из-под моих ног. Я старалась свернуться клубком, но голова держалась прямо и в упор смотрела на Марию и на черные слова на задней стене, тонущей в темноте. Девушка уже не билась, пытаясь освободиться от пут. И, словно на фотографии, я прочла: «неси свой крест».

Сбоку от кровати открылась дверь, и ее скрип поверг нас обеих в ужас. Она лежала неподвижно, но ее глаза, свободные от оков, поведали мне о ее страхе, побоях и желании спастись. С трудом я различила мужскую фигуру, протиснувшуюся в комнату. Свет, падавший из двери, огнем жег глаза Марии и мои собственные. Но мне необходимо было разглядеть этого человека. Я боролась с ярким светом, причинявшим мне боль, и наконец сумела увидеть мужчину. Старик, на голове редкие кустики седых волос. Тощие руки казались по-прежнему сильными. Старик, обычный местный дедок. Сейчас он тряс Марию и твердил: «Угомонись, женщина!»

Я не могла видеть ее слез. Мне захотелось укусить его, но и это было невозможно. Обхватив колени руками, я наблюдала мельтешение букв: вот они отделились от стены и запорхали вокруг меня черными ночными бабочками. Старик тоже направился в мою сторону. Неужели он меня увидел? Но нет. От страха меня охватил холод, потом наступило ошеломляющее оцепенение, и я ощутила боль в животе.

Пора было уходить.

Против своей воли я вернулась в мрачном, как ночь, состоянии духа, а в голове билась черная бабочка, выписывая крыльями: неси свой крест.

21

Деньги в кармане не улучшили моего настроения. Хоть я и старалась изо всех сил, все равно потерпела неудачу. Мария могла умереть уже этой ночью. Ее мама сказала лишь: «Возвращайся», и, притянув меня к себе, вложила пачку денег в мои перепачканные землей руки.

Мы ехали в машине молча. Эсекиель тоже выглядел опечаленным. Никто из нас не произнес ни слова. Я посмотрела на свои пальцы: от желания побыстрее убраться оттуда я даже не успела их помыть. Мне стоило такого труда сдержать слезы, что я пулей выскочила за дверь дома. Вытащила перехваченную резинкой стопку купюр, бросила на них взгляд и вспомнила свою маму: она страшно сердилась, если мы трогали деньги перед едой: «Идите, мойте руки после этой гадости! Там полно микробов!», – говорила она.

Теперь мои руки были грязнее, чем все деньги мира. Пальцы ослабели, и пачка чуть не выпала на пол. Эсекиель посмотрел на меня:

– Купи себе что-нибудь.

Я не ответила.

– Ты их заработала, – настаивал он. – Купи то, что давно хотела. Что-нибудь для себя.

Вместо ответа я отвернулась и посмотрела в окно, словно это могло унести меня прочь из машины, из сегодняшнего дня, избавить меня от грязных рук, от собственного тела и колдовских чар земли.

«Что-нибудь для себя», – подумала я. Посмотрела на жакет подружки Вальтера. Вещи в нашем доме всегда просто были, ими пользовались – и точка. А своего собственного у меня никогда ничего не имелось.

В этот момент мы как раз проезжали перекресток, где на углу стоял магазин, торгующий полотенцами и постельным бельем.

– Притормози здесь, –