Землеедка - Долорес Рейес

– Спасибо, – сказал Эсекиель. – Мария жива.

Обнимал он меня еще долго. Я не могла шевельнуться, не могла промолвить ни слова. Да и не хотела. Его руки исцеляли мое тело. Перестали болеть и голова, и живот. И мне было не страшно. Ни капельки. Не знаю, сколько мы так простояли. Эсекиель еще раз поблагодарил меня, а когда отпускал, мне показалось, будто он нюхает мои волосы. Единственное, что мне пришло в голову, – это что он ненамного старше моего брата. Наверное, примерно такого же возраста.

– Поедем к тебе. Я тебя отвезу, – произнес он, и я отправилась на кухню за своим пакетом с полотенцем.

23

По ночам, когда мне удавалось хоть немного поспать, возвращалась сеньорита Анна.

Она разлагалась, как гниет дохлая собака на обочине, под вывеской стройматериалов, где ее нашли. Земля под ней была наэлектризована тем скудным свечением, которое испускают кости, обращаясь в прах. И кости ее не были кроткими, подобно домашним питомцам, нет, они искали меня, гневно ворочались, с неуемной жаждой взывая к справедливости.

Не знаю, почему в ту ночь я увидела ее именно такой – мертвой, в виде слабо мерцающих останков, если полиция обнаружила и увезла ее тело, когда я была еще ребенком.

Я протерла глаза.

Но сеньорита Анна по-прежнему стояла на месте:

– Ты уже меня забыла? А когда же ты, малышка, будешь есть землю ради меня?

Мне никогда не приходило в голову глотать землю из-под тела учительницы, хотя я точно знала, где оно когда-то лежало. Я предпочитала вспоминать ее безупречной, как белый пыльник, сохнущий на веревке в моем доме на солнышке в те дни, которых уже не вернуть.

Анна открыла рот. Лицо ее пострадало от времени. Ее ярость против своих убийц причиняла мне боль, тянула меня в глубину ночи, не давала мне проснуться.

– Я здесь, Землеедка, внизу. Когда ты придешь есть землю ради меня?

24

Прошло дней десять, и ко мне снова пришла мать Марии. Брата не было дома, не было и Эсекиеля, который частенько навещал меня с рассказами о Марии: она потихоньку поправляется, уже не так грустит и даже собирается снова ходить в свое медицинское училище. Говорил он и про старика-кузнеца: того арестовали, и соседи попытались поджечь его халупу. Со мной оставалась только подружка Вальтера – когда она не ходила на учебу, то сидела дома и валяла дурака, как я. Иногда мне хотелось позвать ее поиграть со мной в приставку, но было неудобно. Так что я просто включала музыку, а она подсаживалась ближе и слушала. Порой девушка читала какие-то бумажки из черной папки, исчирканной канцелярским корректором, негромко повторяя вслух. На папке большими белыми буквами значилось: «Больше драйва, народ!», и я решила, что у нее-то наверняка полно друзей.

Однажды я спросила, что она изучает, и она сказала, что это по истории, чтобы получше разобраться. Она почитала мне. На самом деле, читала она долго, и я слушала – мне нравилось, что она со мной разговаривает. Теперь на девушке Вальтера был новый жакет, такой же тоненький, как и предыдущий. Наверняка, она жутко мерзла, как и я, но уж очень он ей шел. Ее длинные черные волосы, падающие крупными волнами, прекрасно сочетались с темной тканью жакета, а контраст создавали алые губы: они рассказывали о том, что раньше на свете было много народов, которые срывались с мест, где жили и трудились, с единственной целью затеять войну, а там либо убивать, либо погибать.

Ее волосы на затылке начали сбиваться в колтуны. Она обнаружила их на прошлой неделе, а теперь пряди свалялись в один огромный ком. У нас не было ни шампуня, ни чего-либо подобного; уже давно мы мыли голову тем же хозяйственным мылом, которым стирали одежду.

Я представила себе, как Вальтер, закрывшись с девушкой в комнате, кувыркается с ней в постели, и от трения о матрас ее волосы лохматятся и запутываются. У меня вот никогда не было таких прекрасных волос. Я сказала, что иду за продуктами, и вышла на улицу. Подруга Вальтера осталась сидеть на диване, положив открытую папку на скрещенные ноги; она наклонила голову и опустила глаза в свои конспекты.

Вернувшись домой с упаковкой гамбургеров, булочками и бутылкой кондиционера для девушки, я наткнулась у калитки на мать Марии. Она ждала меня. Одна, без дочери. Я мысленно перекрестилась. Кивком я поздоровалась с ней, а она в ответ заморгала. Я открыла замок, толкнула калитку, и мы вошли в дом. Подруга Вальтера, свернувшись клубочком, спала на моем диване. Закрытая папка лежала рядышком.

– Возьми, – громко сказала я.

Когда она очнулась, я вручила ей кондиционер – огромную бутыль, он обошелся мне почти в двести песо. Пакет с гамбургерами и булочками я положила на стол в гостиной. Получив подарок, девушка улыбнулась, не промолвив ни слова. Из кармана жакета она достала пачку сигарет и закурила, не вставая с дивана. Мне очень понравилось, что она осталась дома со мной. Даже если бы гостья вдруг заявила, будто бы я организовала торговлю наркотой или держу подпольный бордель, девушка так и продолжала бы сидеть здесь рядом, с безразличным видом любуясь колечками сигаретного дыма.

Но женщина ничего такого говорить не собиралась, она стояла у дверей, произнеся лишь «спасибо». В таком спокойном состоянии она предстала совсем другим человеком. Что-то в выражении ее глаз подсказывало мне, что к ней вернулся нормальный сон. Она достала из кошелька пачку денег – потоньше, чем предыдущая – и протянула мне. Я вспомнила долгие часы ожидания, проведенные в ее доме, пока полиция спасала Марию. Все чистенько, все убрано, кроме стола в гостиной, где грудой лежали сотни фотографий ее дочки. На этот раз я отказалась от денег. Она не стала настаивать и убрала пачку в кошелек. Снова поблагодарила меня, словно не понимая, что ей делать дальше. Я взяла ее за руку, и тут мне показалось, что она вот-вот расплачется. Мне стало грустно. То ли из-за нее, то ли из-за того, что случилось с Марией, то ли из-за моей мамы, то ли из-за Флоренсии, то ли из-за подружки Вальтера, то ли из-за самой себя. Безумно жаль всех нас. Невыносимо печально.

Я проводила ее до забора. Неловко поцеловала на прощание, и она побрела по тротуару прочь от моего дома, как и многие другие, чтобы никогда больше не возвращаться.

25

Сеньорита Анна всегда казалась мне прекрасной. Я никогда не видела тела живой обнаженной женщины. Только покойницы.

Поскольку я росла, а сеньорита Анна нет, то постепенно мы становились ровесницами.

Иногда