Другой Холмс, или Великий сыщик глазами очевидцев. Норвудское дело - Евгений Бочковский

коснулся их в своем разговоре с мисс Морстен и ее компаньонами восьмого числа вечером, когда Барт уже был мертв и не мог ничего опровергнуть. Тадеуш тогда уже знал о его гибели и свободно распространялся о жадности брата и собственном благородстве в отношении мисс Морстен. Но кто знает, не было ли всё наоборот? Может, идея поделиться с нею исходила как раз от Бартоломью, а Тадеуш изо всех сил противился этому? Каковы были условия дележа, сейчас не определишь, но, несомненно, для Тадеуша они были выгоднее тех, что предъявил ему брат. Помните, сначала Паллистер, а затем и сам Тадеуш упомянули, что Барт по доверенности брата имел право распоряжаться делами их семьи? Как знать, может, на основании этой привилегии Бартоломью обладал правом единолично решить, какую долю определить для брата. Считая его бесполезным транжирой и повесой, Барт мог очень жестко обойтись с ним.

– Согласен, это возможно, – уступил Бартнелл. – Но ведь еще есть Смолл со своим зверенышем. Не слишком ли много участников? И чья доля в таком случае обнаружена на «Авроре»? Смита? Тадеуша?

– Ума не приложу, – признался я. – Для Смита это много, а для Шолто – мало.

– Кстати, а зачем Тадеуш для своего алиби упомянул это злачное место? Его близость с домом Смита привела вас к догадке.

– Тадеуш показал это на своем первом допросе у Джонса. Тогда еще никто, и он в том числе, не знал, что собака приведет Холмса к пристани. Ни у кого и мысли не было о каком-то Смите, поэтому Тадеушу в тот момент это признание ничем не угрожало.

– И что же дальше? Когда вы приволокли эту Смит и она так победно взирала, я уж было подумал: «Вот оно! Попался, голубчик!» Скажу вам по секрету, от Андерсона поступило обещание начать нам уже раздавать пинки. Начальство устало ждать, когда мы наконец объявим о своих успехах.

Какой уж тут секрет. Мы висим на волоске, но то же самое можно сказать и о том, кто только что от нас ускользнул. Учитывая, как близко от разоблачения прошел Тадеуш сегодня, можно считать, что мы освободили его после второго ареста. Я поражался его выдержке. Ведь он не может не понимать, что, несмотря на отсутствие прямых улик, число косвенных неуклонно растет. Его можно сравнить с воином, отразившим смертельные выпады, но истекающим кровью и слабеющим от обилия менее опасных ран. Если мы не предоставим обвинению иных кандидатов, то даже с тем, что у нас есть, положение Смита и Шолто на суде будет довольно шатким. Их спасает только то, что предъявить суду непосредственного убийцу пока не представляется возможным, как и объяснить, каким образом было совершено преступление.

Стоя у окна, я смотрел, как солнце клонится к закату. Четырнадцатое число, начавшись столь многообещающе и промелькнув перед глазами несколькими яркими вспышками надежды, сошло на нет.

Глава двадцать первая. Впервые наедине

Из дневника доктора Уотсона

Мы стояли напротив друг друга и молчали. В присутствии Холмса Мэри держалась так боевито, что я приготовился к продолжению отповеди, прекрасно понимая, что заслужил свою порцию критики. Но после изгнания самого известного в мире сыщика Мэри внезапно утратила свой боевой порыв, будто запнулась обо что-то незаметное, может, о какую-то мысль. Она отвернулась, не желая, как мне показалось, чтобы я смотрел ей в лицо, а затем отошла к окну и замерла. Я не видел ее взгляда, но и так всё понял. Эти поникшие плечи. Так смотрят не в окно, а на него; упираются бездумно в самый близкий и невзрачный объект, вроде дождевого потека на стекле. Несомненно, сейчас всё закончится. Она задержала меня, чтобы вслед за Холмсом поставить и на мне персональную, если можно так выразиться, точку. Уверенность, что мы видимся и говорим друг с другом в последний раз, придала мне странную легкость, горькую, не имеющую ничего общего с эйфорией, когда, окрыленный, не чувствуешь под собой ног. Эта легкость сродни той прозрачной слабости, что охватывает после долгой болезни, когда тяжесть недуга отброшена, а вместе с нею и силы, и мысли. Легкость пустоты и безразличия, освобождения от всего – терзаний ревности и недоверия, надежд и бесконечных предвкушений будущего, общего на двоих. Любовь, не нашедшая выхода, не пробившаяся к равнодушному сердцу, – как же быстро она изнуряет! Это тоже камень, тоже недуг. Я еще далек от излечения, однако прямо сейчас неспособная полюбить, но умеющая сострадать Мэри поможет мне сделать первый шаг, чтобы когда-нибудь этот тяжеленный валун был отброшен навсегда.

– Мисс Морстен… Мэри, сможете ли вы простить меня? – запинаясь спросил я. – В любом случае попытайтесь, пожалуйста.

– Простить вас? За что? – отозвалась она, не повернув головы.

– После сегодняшнего мы, вероятнее всего, никогда уже не увидимся. Я хочу вам сказать лишь одно. Холмс виноват только в том, что поддался моим уговорам. Он ничего не знал, и я убедил его, что в том доме творится что-то неладное. Я решил, что вы попали в беду. Когда увидел в окне это… пу́гало… это… – спохватившись, кто удостоился от меня такого прозвища, я окончательно смешался и воскликнул умоляюще: – Не мог же я знать, что это маска!

Она очень медленно повернулась в мою сторону и, отклонившись назад, оперлась талией на подоконник. Я поразился, какой усталостью проникся весь ее вид. Милое лицо с мягкими чертами сделалось понурым, а голос – ломким и натянутым от усилия, с которым она принуждала себя говорить.

– Не могли же вы увидеть это пу́гало, раз уж вам угодно так называть Флоренс…

– Простите, я не так… я хотел…

– Неужели вам удалось разглядеть с такого расстояния, что моя дочь достойна этого прозвища? Я не сильна в измерениях, но, по мнению мистера Дженкинса, от нас до дома, где творится что-то неладное, не менее трехсот ярдов.

– А мистер Дженкинс?..

– Наш сосед и хороший друг миссис Форрестер.

– Вы правы, – признал я. – Мне пришлось серьезно сократить дистанцию, чтобы иметь возможность… рассмотреть то, что я увидел.

– Зачем же вы это сделали? – Она отняла руки от подоконника и скрестила их на груди. Такая поза в моем представлении ассоциировалась с переходом к более обстоятельному разбирательству. Так поступают с детьми взрослые, желающие понять, почему их чадо с таким постоянством выпрашивает себе физическое наказание. Ну, что ж, по крайней мере мне предоставят возможность объясниться.

– Сам не знаю. Мне было не всё равно, понимаете. За вас, за себя, за нас, в конце концов. Видите ли, я вообразил себе, что