Другой Холмс, или Великий сыщик глазами очевидцев. Норвудское дело - Евгений Бочковский

это стало известно. Допустим, от Тадеуша. Вероятно, они не слишком-то доверяли друг другу. Именно Тадеуш настоял на высылке жемчужин и вообще был на вашей стороне. Не собирался ли Бартоломью к концу октября как-то устранить влияние брата?

– При всем желании я больше ничем не могу вам помочь.

Холмс передал письмо мне.

– Обратите внимание, Ватсон, как разнятся почерки у братьев. Здесь чувствуется решительная рука, тогда как в письме, что к вам, сударыня, пришло седьмого числа, буквы беспорядочные, и слова, прыгая, не держатся линии строк. Вот отличная иллюстрация к заблуждению о том, что близнецы являются копией во всем. Нет уж, натура – не лицо, и индивидуальность не отменить при всем желании. Ну так что же, дорогая мисс Морстен? Право, неужели вы всё еще сердитесь на меня? Признайтесь, не передумали о своем решении?

– Нет, мистер Холмс, – ответила она просто, но этого было достаточно, чтобы понять, какой из вопросов удостоился отрицания.

– Очень жаль. Что ж, не смею больше вас задерживать. Идемте, Ватсон.

– Мне бы хотелось, мистер Холмс, чтобы доктор Уотсон задержался, – вдруг как-то робко вымолвила Мэри, не глядя на меня. – Мне есть что сказать ему.

– Ничего не имею против, – ответил Холмс, бросив быстрый взгляд в мою сторону. – Прощайте, мисс Морстен, и не держите зла.

Все ушли: Холмс, крикливая женщина… Миссис Форрестер, выпроводив их, взглянула на Мэри и ухитрилась по ее глазам угадать, что сейчас как раз самое подходящее время заняться чайником. А лучше приготовлением ужина. Мы остались вдвоем. Я и Мэри. Когда-то об этом можно было только мечтать.

Глава двадцатая. Не пойман

Из записей инспектора Лестрейда

– Миссис Смит, пожалуйста, повторите для всех присутствующих то, что вы рассказали инспектору Лестрейду.

Миссис Смит тоже осознает очевидное. Одно лишь ее появление раздавило Тадеуша Шолто. Он опустил голову и не смотрит на нее. Гордыня ей неведома, но она счастлива и благодарна судьбе за свою по-хорошему двусмысленную миссию: спасение близких так же неминуемо, как и кара на голову истинного преступника. Кроме того, что вещает она тоном обретшей торжество справедливости, в остальном ничего примечательного. Миссис Смит повторила всё то же, что я от нее узнал.

– Мистер Шолто, вам есть что сказать об этом?

Шолто поднял голову. Он еще бледен, но в глазах появилось нечто новое – решимость. И это жалкий Тадеуш? Плохо же его знали те, кто так небрежно отзывался о его характере!

– Я не знаю эту женщину. Как и ее мужа.

– То есть ее утверждение о том, что вы встречались с ее мужем в указанное время…

– Ее утверждение – ложь. Она заинтересованное лицо и пытается его выгородить.

Миссис Смит мгновенно загорелась смесью волнения и возмущения, причем первое сильно мешало выразиться второму как у всякого, кому за свою жизнь нечасто доводилось выслушивать обвинения в нечестности.

– Это неправда! То есть я хочу сказать, что говорю чистую правду, а он – нет! Могу поклясться хоть на Библии!

– Кого сейчас удивишь фамильярным отношением к Евангелию! – Бросив ей в лицо насмешку, Тадеуш откровенно наслаждался ее смятением.

У миссис Смит задрожали губы, да и всё лицо как-то запрыгало. Сумевшая собраться с духом при угрозе, метившей в ее семью, она оказалась беззащитной перед цинизмом лжи, прячущейся за недоказанностью и глумящейся единственным доступным ей способом – ответным огульным вымарыванием в грязи. Теперь-то можно не сомневаться, еще чуть-чуть – и несчастная женщина расплачется на наших глазах. Видя, как она теряет самообладание и как на этом фоне наполняется уверенностью поникший было Тадеуш, Бартнелл поспешил с поддержкой.

– Прошу вас, не волнуйтесь, миссис Смит. Вы такой же свидетель, как и всякий другой человек, и имеете полное право выступать в суде. А вам, мистер Шолто, я скажу следующее. Миссис Смит действительно заинтересованное лицо в этом деле, как, кстати, и вы, но ее показания относятся лишь к вам, а именно к тому, о чем вы предпочли умолчать. Для ее мужа они ничем не выгодны, то есть я не вижу, каким образом факт вашей встречи с ним улучшил бы его положение.

На лице миссис Смит, начавшей было приходить в себя, последствия нового удара проявились едва ли не пронзительнее прежних бед: как это невыгодны? Неужели всё зря? Тадеуш тем временем взял себя в руки и обрел способность соображать. Он попытался сбить накал и заговорил примирительно:

– Хорошо, хорошо, пусть так. Но, джентльмены! Вы забываете, что в то время еще был жив мой брат. Может, она видела Бартоломью? Ручаюсь, она не отличила бы его от меня. Во всяком случае, видя впервые – уж точно.

– В то время, о котором вы говорите, ваш брат если и был еще жив, то находился в своем кабинете. Все слуги совершенно определенно утверждают это. Вы же, покинув Норвуд, по вашему собственному признанию, которое вы дали на допросе инспектору Джонсу, отправились в заведение…

– Обойдемся без подробностей, с вашего согласия. Я помню, о каком заведении идет речь, и не отрицаю этого. Но, коль уж среди нас нашлись желающие размахивать писанием, не будем шокировать их чувствительность рассказами о том, как наполнить живым смыслом блеклую жизнь пуританина. – Тадеуш бросил ироничный взгляд на миссис Смит и продолжил: – Но никто из вас не докажет однозначно, что Бартоломью не сумел бы выскользнуть незаметно из усадьбы и затем вернуться. Гипотетически такое вполне возможно.

– Послушайте, мистер Шолто, – начал терять терпение шеф, – границы гипотетического… м-м-м… безграничны. Если мы последуем вашему примеру, гипотетически возможным окажется факт, что дверь за вами запирал уже покойник.

Я не верил собственным ушам. Бартнелл суров, но к издевкам не склонен, и такого рода шуток за ним не замечалось. По всему выходило, что Тадеуш своей изворотливостью порядком разозлил суперинтенданта, томящегося чрезмерной участливостью и разозленного такой ответной благодарностью. Всё то время, пока идет следствие, помимо настойчивого интереса начальства, сильнейшее раздражение у нас вызывает еще и осознание своей беспомощности. Мы не идем по следу, а лихорадочно вслепую шарим вокруг себя. Даже когда к нам попадает информация, проливающая свет на что-нибудь, это самое «что-нибудь» оказывается столь причудливого вида, что мы не столько готовы объяснить себе его непостижимую форму обманчивой игрой света, сколько опасаемся верить самому источнику освещения. Ощущение, что мы избрали для себя неправильный ракурс, продолжает действовать на нервы, и похоже, у шефа только что лопнул один из них, отозвавшись неприятным для слуха щелчком – оскорбительной бестактностью. Кто бы мог подумать, что ее позволит себе человек, чья