Familia. Две женщины, две правды, одна тайна - Лорен Э. Рико

– В самом деле? – Я поворачиваюсь, но на скамейке ничего нет.

Я уже поворачиваюсь к нему, когда меня осеняет, а на его лице написано самодовольное торжество.

– Когда вы были среди развалин, я звал вас, но вы просто не отреагировали на имя Люси, – говорит он. – Потому что это не ваше имя, и вы не ожидали, что кто-то позовет вас именно так.

Я молча смотрю на него, не зная, что сказать. Зачем ему этот эксперимент?

Ранья делает глубокий вдох, затем выдыхает.

– Что вы скажете, если я предложу угостить вас ужином, чтобы мы смогли поговорить обо всем этом в каком-нибудь уединенном месте?

– А у меня есть выбор? – спрашиваю я.

Он улыбается.

– Вообще-то нет.

* * *

– Маф-анго, – пытаюсь произнести я и морщу нос, исказив это слово… опять. Не понимаю, почему мне никак не удается произнести его правильно.

Детектив качает головой:

– Нет, гласные у вас звучат не так, как надо, они слишком долгие. – Он еще раз повторяет слово, сидя напротив меня за крошечным столиком.

Мы ужинаем в маленьком ресторанчике – скромном, но чистом, куда ходят местные жители, а не туристы. Похоже, мой спутник твердо намерен заставить меня попробовать свое любимое блюдо, но мне, честно говоря, не хочется, потому что прежде я никогда не слышала ни о чем подобном.

– Попробуйте произнести мофо, – подсказывает он. – Это произносится мо-фон-го. Мофонго.

Я усмехаюсь.

– Ясно… мофонго. Ну хорошо, теперь, когда я могу это произнести, объясните мне, что это такое.

– Ну, берут зеленые овощные бананы, разрезают их на куски и жарят во фритюре. Затем разминают их в pilón…

– В чем? – перебиваю я.

– Pilón. Это ступка с пестиком, но их изготавливают из дерева местной породы. Итак, бананы разминают в пюре в этой ступке и, возможно, добавляют несколько кусочков chicarrón…

Это слово я понимаю, поскольку читала об этих штуках.

– Свиные шкварки? Со шкуркой?

– Точно. Измельчают их и добавляют к банановому пюре, возможно, вместе с небольшим количеством куриного бульона. Затем, придавливая, размазывают эту массу ложкой по внутренней поверхности суповой миски. Дальше миску отправляют в печь ненадолго. Получается что-то вроде пустого пирога с хрустящей корочкой. И наконец заполняют миску…

В эту минуту приносят наш заказ. В его миске рис и мелкий горох с тушеной говядиной. А то, что у меня… В банановой корочке густой бульон с огромными плавающими в нем креветками. Сначала я тыкаю вилкой в румяную сухую корочку, оценивая ее структуру, затем погружаю в бульон столовую ложку.

– О боже… – восхищенно бормочу я с набитым ртом. В моем рту происходит пищевой оргазм, вызванный, чтобы отведать горячий соленый бульон с нотками помидоров, креветками и кусками красного и зеленого перца, добавленными к креветкам.

– Вкусно, не правда ли? – Он кладет себе в рот еще один кусок тушеного мяса.

Я киваю, и в течение нескольких минут мы увлеченно едим. Единственные звуки за нашим столиком – жевание, чавканье и одобрительные стоны. В моем случае – восторг от сочетания различных вкусов и консистенций – хрустящей банановой корочки и горячего эликсира в ней.

Наконец детектив откладывает вилку и пристально смотрит на меня через столик.

Ну вот, началось.

– Итак, зачем вы солгали? – спрашивает он.

– А вы зачем устроили проверку моих биографических данных? – парирую я.

– Вы явились в мой офис и выказали интерес к давнему нераскрытому делу. И притом пришли вы не одна, а в сопровождении члена семьи потерпевших – сестры похищенной девочки. Когда я показал вам тот розовый носочек, вы побелели, как простыня. Я детектив – так неужели вы думаете, что все это не разожгло моего любопытства? И – это так, между прочим, – если вы решили представиться вымышленным именем, вам надо было более серьезно отнестись к этому. Мне достаточно было позвонить в отель, чтобы выяснить ваше имя, адрес, номер телефона и данные вашей кредитной карты. Единственное, что оставалось, найти о вас информацию в Google.

Я небрежно пожимаю плечами, сделав вид, будто все это меня не колышет.

– Да, и что? Что вы узнали?

– Что вы не журналистка – во всяком случае, с формальной точки зрения, – но вы работаете в журнале «Флюкс», проверяете факты. Вы владеете квартирой в кондоминиуме в Бруклине, вы не замужем и не разведены. Вы упомянуты в некрологах Люси Ди Марко и Мака Ди Марко, отсюда и ваше вымышленное имя – Люси Мак.

– Ну и что с того? – вопрошаю я между глотками мофонго, которое так восхитительно, что я не могу оторваться от него даже ради нашего разговора. – По-моему, детектив, во всем этом не просматриваются какие-то неопровержимые улики.

– Возможно, но вы не единственный человек, кто может спокойно колесить по Пуэрто-Рико, расспрашивая таких людей, как Беатрис Родригес, Эль Вьехо и Мигель Альварес, – говорит он, вдребезги разбив мою иллюзию – или лучше сказать заблуждение? – о том, что мы с Исабель действовали так уж скрытно.

О, похоже, это еще не все. Ранья подается вперед и понижает голос еще больше. Любой, кто увидел бы нас через окно, подумал бы, что мы – двое влюбленных, уютно устроившихся в дальнем уголке этого маленького ресторана с его интимной атмосферой и нашептывающих друг другу всякие милые пустяки.

– Гэбби, прекратите уже, хорошо? Я знаю, что в начале этой недели вы и Исабель сдали на анализ свои ДНК и что теперь вы ждете, когда придут результаты. А вот это, на мой взгляд, вполне может оказаться неопровержимой уликой.

Он прав. С едва слышным вздохом я кладу ложку на салфетку рядом с суповой миской и смотрю в его темные глаза. И словно в первый раз вижу этого человека. Прежде я бросала на него беглые, в основном сердитые взгляды, но сейчас я впервые внимательно смотрю на Ранью – и действительно вижу его. И должна признаться, я немного ошарашена тем, что в нем нахожу.

Иногда, когда я смотрю в глаза Исабель, у меня возникает такое чувство, будто я стою на границе бури, борясь с притяжением ее эмоций. Но сейчас, когда я смотрю в глаза детектива Давида Раньи… мне сложно подобрать определение. Как будто что-то в нем телепатически передается мне, как будто он говорит на языке, который я когда-то знала, но забыла.

Я не могу подобрать слова, чтобы описать ощущение душевного благополучия, которое охватывает меня, когда мы смотрим друг на друга через стол и сквозь годы наших жизней. За холодной суровостью темных глаз скрывается спокойная умиротворяющая сила. Он повидал самое худшее, что может предложить этот мир, и все же не желает отказываться от