Дневник убитой женщины - Николай Иванович Леонов

— Вы фотографировали дочку?

— Да, и много. Калугины настаивают на строгом цифровом голодании, поэтому смартфоном я пользуюсь только по рабочим вопросам. Но снимать Инночку они разрешили сколько угодно, сами часто позировали вместе с ней.

— Нам очень пригодятся все эти снимки.

— Обязательно их перешлю.

Спрашивать о подозрительных незнакомцах рядом с домом или в общественных местах не имело смысла, поскольку этот вопрос уже задавал Крячко в ходе предварительного допроса свидетелей. Вряд ли она кого-то вспомнила и вообще кого-то видела, поэтому не стоит трогать больную тему. Настало время поговорить о краже документов.

— Вы же в курсе, что у вашей подруги Коменчук похищены бумаги? Как думаете, кто это мог совершить и с чем связана кража?

— Ни малейшего представления не имею. Я уже говорила об этом с Анной. Она такую суету подняла, но все без толку, документы так и не нашлись. — Женщина запнулась, задумалась о чем-то, после чего медленно произнесла: — Погодите, вы полагаете, что кража и убийство связаны?

— Необходимо проверить все версии, — осторожно ответил Гуров.

Какое-то время она с отсутствующим видом раскачивалась на стуле, затем негромко сказала:

— Мне лучше вернуться к себе…

Она приподнялась, пытаясь встать со стула, но зашаталась и неуклюже села обратно. Волна нечеловеческого горя пробила могучую плотину, возведенную «безгрешными», и вновь захлестнула женщину с головой.

— Господи, за что?!

Марина не зарыдала. Просто ссутулилась, свесила плетьми руки и, втянув шею в плечи, жалостливо посмотрела на полковника, словно он знает ответ.

Гуров осознал, что пальцы у него трясутся. Было физически невыносимо смотреть на ту изощренную, зверскую пытку, которой подверглась Марина. Потерять дочь, не имея возможности даже похоронить тело. Жить в страданиях десять лет. Затем вновь обрести утерянного ребенка — психически изувеченного, больного, неполноценного, но все-таки вернуть! И для чего? Чтобы через четырнадцать дней вновь потерять, на этот раз навсегда, без какого-либо шанса на возвращение. Муки, терзавшие несчастную женщину, обжигали огнем всех находившихся рядом.

Внутри Гурова тоже все полыхало, чувство сострадания сдавливало легкие с такой силой, что не получалось и вздоха сделать. Работа в органах приучает отстраняться от чужой беды, чтобы смотреть на очередную трагедию непредвзято. Это необходимое условие — оставаться объективным и сохранять трезвость рассудка. Если воспринимать каждое горе как свое, близко к сердцу, то уже после первой сотни не выдержишь и сломаешься. Сейчас же Лев Иванович понимал, что не в силах отстраниться. Чудовищных, космических масштабов несправедливость, постигшая Марину, раздавила его. Он жалел маму и дочку, словно родных людей.

А еще он ненавидел убийцу. Ненависть, иссушающая и неукротимая, помогала не рассыпаться вслед за Мариной и заставляла думать о работе. Ненависть наполняла вены ядом и гнала на поиски монстра, совершившего бесчеловечное преступление. «Надо будет поговорить об этом с Настеной. Пусть подскажет, как мне унять себя, иначе я не знаю, что сделаю с подонком, когда отыщу его». В тот момент Гурову хотелось обладать властью убить недолюдка десять раз подряд…

Собрав волю в кулак, Лев Иванович заботливо предложил:

— Я отвезу вас в санаторий.

Глава 5

У Льва Ивановича оставалась уйма вопросов, но Казарновская все еще была не в состоянии отвечать, а доводить ее до нервного срыва в управлении — шаг неразумный. Вдобавок некоторые вопросы могли прозвучать неприятно. К примеру, Гурову хотелось уточнить, водила ли Марина дочку к врачам и обращалась ли в полицию с заявлением о возвращении Инны. Скорее всего, ничего подобного сделано не было, и полковник терзался в догадках, почему мать проявила такую халатность. Однако эти вопросы напоминали упреки, а упрекать Казарновскую сейчас нельзя ни в коем случае, чтобы не спровоцировать глубокий кризис, который неизвестно во что выльется. Вот почему Гуров поспешно свернул допрос и повез женщину обратно в санаторий. По дороге они обменивались ничего не значащими фразами.

Санаторий «Хрустальный источник» встретил Гурова массовой паникой. Туда-сюда с криками и воплями носились отдыхающие. Охранник, пропускавший машину полковника, принял по рации сигнал тревоги и толкнул напарника со словами:

— В бассейне два мужика подрались, один другого топит.

Напарник смачно матюкнулся, подскочил со стула и, спотыкаясь, поспешил за товарищем, который уже пробежал половину дорожки.

Припарковавшись, Лев Иванович посоветовал Марине оставаться в салоне, а сам заспешил по той же дорожке, по которой убежали охранники, в надежде, что плутать не придется и она выведет напрямую к бассейну. Не только чувство долга требовало вмешаться в потасовку и навести порядок: хотелось увидеть, какая обстановка царит в санатории, где вынуждена проживать Казарновская. Если здесь клиентура буйная и регулярно случаются подобные инциденты, то Гуров позаботился бы о том, чтобы Калугины подыскали для своей подопечной другое, приличное заведение.

Пробегая мимо кучки взволнованных людей, он услышал, как один из них, надо полагать, очевидец драки, взахлеб описывал драматические события:

— Здоровенный слоняра! А жирный такой, что титьки по пуду, как у бабы. Второй-то мелкий. Боюсь, здоровяк мелкого утопит к чертям.

…Вот и бассейн. У края стоят охранники и громогласно требуют у хулиганов выйти из воды. Вокруг толпа зевак, наигранно выдавливающая из себя возмущение. По-настоящему досадует на беспорядки только пожилая семейная пара, остальные же, судя по горящим глазам и довольным физиономиям, в безграничном восторге от развернувшегося перед ними зажигательного аквашоу. Скучная, размеренная жизнь по часам достала и постояльцев, и персонал «Хрустального источника», здешняя публика заждалась крепкой встряски, способной разогнать тину сонного царства. И вот — встряска произошла, ко всеобщему ликованию. Некоторые особо впечатлительные натуры слегка подпрыгивали на месте от перевозбуждения. Одна из сотрудниц санатория, совсем молоденькая, в костюме медсестры, широко разинув рот, снимала происходящее на смартфон, хотя, к цыганке не ходи, такое поведение работников здешним руководством не поощряется.

Драчунов двое, оба одеты в нелепые мешковатые балахоны, которые иначе как хламидами не назовешь. Отдаленно похоже на одеяние монахов или сектантов. Мелкий лысенький мужичонка, мокрый насквозь, пока еще цел и невредим. Он пытался пискливо перекричать охрану, заверяя, что в полном порядке и ничего страшного не случилось, просто произошло небольшое недоразумение:

— Мне никто не угрожает, успокойтесь, я сам ее попросил!

— Конечно же, они не дерутся, она выполняет просьбу Мимиши, — раздался за спиной спокойный голос Казарновской, которая не послушалась полковника и покинула салон машины. — Обычное ритуальное наказание, не трогайте их!

Тогда-то Гуров понял, что перед ним чета Калугиных, и тот слоноподобный гигант с «мужитьками» — на самом деле женщина, это Александрина Константиновна. Между тем