Кровавый навет - Сандра Аса

– Нечего тут понимать, лучше прикусите язык и поменьше мне досаждайте. Больше от вас ничего не требуется. Ведите себя прилично, и будет меньше невзгод.

– Я отказываюсь мириться с подобным унижением. Вы не имеете права держать нас в этом свинарнике, даже не огласив обвинения. Отпустите нас немедленно!

– Осторожнее, маэсе, – угрожающе прошипел комендант. – Не докучайте мне, иначе вам придется худо.

– Вы требуете от меня приличного поведения, дерзко попирая наши права?

– Я не стану повторять. Закройте рот, или пожалеете.

– Не хочу, черт возьми! – вскричал взбешенный Себастьян. – Это недопустимое злоупотребление!

Бранясь последними словами, комендант схватил Себастьяна, усадил на пол, снял висевшее на стене кольцо и надел ему на шею. Себастьян подался было вперед и только тут догадался о последствиях своего бунта.

– Какого черта? Что вы творите? – возмутился он.

– Я вас предупреждал, что, если продолжите мне досаждать, все будет хуже некуда. А коли так, получайте укорот!

– Пресвятая Дева! Снимите с меня ошейник! Я задыхаюсь!

– Заткнись, сукин сын! – рявкнул надзиратель, отвесив ему пощечину. – Еще одно слово, и отведаешь дружеское объятие. Оно как следует тебя придушит.

– Супруг, ради всего святого! – крикнула Маргарита с противоположной стороны коридора. – Повинуйтесь и храните молчание!

– Послушайтесь свою благоверную, – пробурчал надзиратель, выходя и запирая за собой дверь. – Это поистине добрый совет.

И Себастьян остался один. Его руки и ноги были закованы в кандалы, шея крепилась к стене посредством железного ошейника, так что он являл собой элегию в трех частях: вначале слышались судорожные вздохи, посредством которых он пытался наполнить легкие кислородом, на смену им приходили горькие рыдания, следствие ярости и возмущения, а далее наступал черед цепей: обездвиживая тело, они зловеще звякали каждый раз, когда он вздрагивал.

* * *

Братья Кастро пребывали не в лучшем состоянии.

Проведя ночь на морозе, Алонсо, мучимый кошмарами, очнулся чуть живой: суставы еле двигались, окоченевшие руки с трудом удерживали Диего, а шея застыла так, что он едва мог повернуть голову.

Восемь ударов колокола в соседней церкви Сан-Хусто-и-Пастор вынудили его подняться со скамьи. Оказавшись на ногах, он первым делом распахнул плащ, дабы убедиться в том, что Диего спокойно спит, плотнее завернул ребенка в красную мантилью и снова закутался в плащ. Только тогда он сосредоточился на себе и, с неудовольствием отметив, как затекло озябшее тело, потянулся, чтобы расправить конечности.

Неспешным шагом, с трудом волоча ослабевшие ноги, он вернулся на Зеркальную улицу со слабой надеждой, свойственной тому, кто, мечтая о рае, готовится узреть ад. И чутье его не обмануло. Нахлынули самые мрачные предчувствия, ибо, притаившись на углу одного из соседних зданий, он обнаружил, что со вчерашнего дня картина не изменилась. Его дом по-прежнему был опечатан, подступы к нему находились под наблюдением, а родителей, по всей видимости, внутри не было.

Он потихоньку побрел восвояси, делая глубокие вдохи в попытках успокоить сердце, которое билось так сильно, что, казалось, вот-вот сломает ребра. Настала пора покинуть обезумевшего скакуна, завезшего его в сей злополучный лес, и вернуть не только присутствие духа, но и уверенность в будущем. Все должно разрешиться, главное, избавиться от скверных предчувствий, нагнетающих тоску. Настоящее требовало холодной головы и трезвых суждений, а не отчаяния.

В первую очередь нужно было где-то укрыться, иначе им предстоит и второе морозное утро, вдобавок особенное. На дворе было двадцать четвертое декабря: после рождественского ужина жители города отправятся к родственникам или на праздничную службу в ближайшую церковь, а значит, на улицах появится множество альгвасилов, чтобы защитить участников праздничных гуляний, а возможно, выполнить еще одну обязанность, куда более тревожную: заняться поисками и поимкой двух мальчиков.

Поскольку такая возможность существовала и не брать ее в расчет было бы наивно, первым делом следовало заняться поиском убежища. Алонсо требовалось найти место, где можно провести сочельник, или Добрую ночь, которой, к сожалению, действительно предстояло быть «ночью», причем морозной, вьюжной и не предвещавшей ничего «доброго».

Колокола пробили девять утра и разбудили Мадрид, скованный морозом, какого не припоминали даже старожилы, но при этом радостно предвкушающий скорое Рождество.

Не в силах разделить общую радость, Алонсо бесцельно блуждал по городу. Он не знал, куда направить стопы, где отыскать укрытие и чем себя занять. Увидев близкую смерть в виде призрака и Питусина, став свидетелем гибели великана, погрузившись в полный кошмаров сон, где тоже царила смерть, страдая от такого сильного холода, что, казалось, еще немного, и он сам пожелает ее наступления, Алонсо ни о чем не способен был думать или принять какое-нибудь решение. Жгучий холод сковывал его мысли, от усталости наступало оцепенение, а почетное место в этой триаде страданий принадлежало страху.

Диего все еще спал, и Алонсо молил Пресвятую Деву поберечь его сон. Стоило малышу открыть глаза, как он немедля требовал завтрак, вопя что есть мочи, но если дома эти вопли никто не замечал, то на улице плачущий младенец немедленно привлек бы к себе внимание. Дав себе слово покормить ребенка, когда тот пробудится, Алонсо решил поесть сам, взяв денег из кошелька, украденного у гиганта. На рынке Пуэрта-дель-Соль он приобрел пару луковиц и жадно их проглотил. Не насытившись этой скудной пищей, он собрался добавить к ней яблоко, но тут случилось неизбежное: малыш проснулся и закричал так, что у всех обитателей Кастилии чуть не лопнули барабанные перепонки.

Изумляясь тому, какой силой обладают легкие такого крошечного существа, Алонсо купил квартильо[41] молока у торговца, превозносившего достоинства своей ослицы, пристроился на скамейке возле портала одного из домов, смочил в жидкости уголок носового платка и предложил Диего. Тот охотно принялся сосать, однако вскоре срыгнул, извергнув из себя выпитое молоко, и, несмотря на настойчивость Алонсо, отказался повторять неудачный опыт, отворачиваясь всякий раз, когда Алонсо подносил к его губам смоченный в молоке платок. Малыш пил исключительно материнское молоко и не соглашался ни на что другое.

Диего плакал и брыкался. Алонсо не мог дать брату желаемого, а потому пустил в ход единственное, что пришло ему в голову: ласковый шепот и знакомую с детства галисийскую песенку Маргариты. Наконец Диего снова уснул. Но настроение Алонсо было хуже некуда. Рано или поздно малыш снова проснется, и тогда уже не помогут ни нежные словечки, ни колыбельная. Погруженный в эти размышления, он достиг площади Пуэрта-Серрада, где благополучно сочетались четыре стихии: вода, огонь, воздух и земля.

Воду представлял фонтан Дианы: она била из множества краников, вокруг которых толпились водоносы. Одни носили добычу на плечах, другие грузили ее на