Кровавый навет - Сандра Аса

Огонь потрескивал в кузницах жестянщиков, слесарей, мастеров по изготовлению мечей, ножей и ножниц. Расположенные по всему периметру площади кузницы с их клубами дыма были причиной возмущения местных жителей, которые то и дело жаловались на соседство с этой преисподней.

Стихию воздуха олицетворяли собой бондари, скорняки, канатчики, шорники и седельники. Страдая от близости приверженцев Вулкана, они целыми днями разгоняли валящий из кузниц дым и тем защищали от сажи товар, которым снабжали лавки на Кава-Баха-де-Сан-Франсиско, где располагался исток самой жизни, – не зря именно там погонщики, ремесленники и ярмарочные торговцы удовлетворяли свои земные потребности в еде, питье, сне и совокуплении.

Эта узкая улица, бравшая начало на Пуэрта-Серрада, вела к площади Себада, где располагались таверны, имевшие право торговать только винами, и харчевни, в которых подавалась и снедь.

Существовали харчевни двух видов: пофорсистее, где предлагали зайчатину по соответствующей цене, и поскромнее, где по той же цене впаривали кошатину. Если жульничество срабатывало, хозяин получал прибыль, чему был немало рад, если же нет, он раскаивался в своем деянии, совершая позорную прогулку по городу и подвергаясь публичной порке. Выдавать кота за зайца считалось в Мадриде самым обычным проступком.

Третье удовольствие – сладкий сон – предлагали гостиницы, постоялые дворы и ночлежки.

В гостиницах останавливались знатные господа, которым предлагались роскошные покои, кабинеты и даже гостиные для приема посетителей. Цена была непомерной, услуги превосходными, а риск неизбежным: почуяв жирную добычу, в покои частенько пробирались воры, которые грабили постояльцев.

На постоялых дворах размещался народ поскромнее, а каморки иной раз походили на свинарники. Несмотря на низкую плату и плачевное обслуживание, опасность быть обворованным никуда не девалась. Как известно, где забор, там и вор, и, пока одни таскали что подороже, нацеливаясь на состоятельных постояльцев гостиниц, другие не гнушались тем, что попроще, обирая обитателей постоялых дворов до нитки.

Но некоторые кошельки были до того тощими, что на них не зарились даже самые неразборчивые любители чужого добра. Они принадлежали нищим и неимущим, главным насельникам ночлежек. В Мадриде таких заведений было много, и в большинстве из них за ночлег брали по принципу «средние условия, чистоплотный сосед»: имелось в виду совместное проживание с более или менее опрятным постояльцем. Если учесть, кто́ большей частью останавливался в ночлежках, понятие «опрятный» следовало истолковывать, запасшись здравым смыслом. Такой сосед не источал аромат лаванды, но тем не менее от него нельзя было подцепить стригущий лишай, чесотку или вшей. И однако, уберечься от всего этого не удавалось: если шевелюра компаньона не содержала поселенцев, то внутренности лежака кишели полчищами блох, клопов и клещей, так что упомянутый лежак мог перемещаться по полу самостоятельно – разумеется, если вообще имелся, поскольку скромная плата отнюдь не всегда подразумевала такое роскошество.

Перечень земных наслаждений завершали радости плоти. Хотя улицу Кава-Баха сложно было назвать прибежищем разврата, многие тамошние служительницы Венеры пользовались ее выгодным местоположением, оказывая чувственные услуги. Рекламировать себя в открытую считалось безнравственным, и они делали это тайком, вывешивая у своей двери букет цветов – условный знак, который доставил им красноречивое название: рамеры[42].

Оказавшись на площади, Алонсо обнаружил, что все четыре стихии пребывают в полной гармонии. Оглушительный хаос людей, животных и повозок не слишком его беспокоил, однако он испугался – притом изрядно, – увидев, что в центре площади завязалась драка. Его тревога усилилась, когда он понял, что один из ее участников – не кто иной, как Фернандо, племянник Теодоры. После того как Маргарита его уволила, дядя и тетя отправили племянника работать в кузницу, принадлежавшую родственнику Биейто, однако зримых перемен это не принесло, поскольку Фернандо, как и прежде, лодырничал день-деньской или же затевал драки.

Искра, вылетевшая из кузницы, где он неуклюже пытался расплавить кусок железа, обожгла прохожего, и негодник, не собираясь извиняться перед потерпевшим, набросился на него с кулаками. Если бы он вовремя попросил прощения, все закончилось бы миром, но этого не произошло; обиженный прохожий пришел в ярость и двинул ему кулаком в глаз, а затем осыпал целым градом ударов. Завязался нешуточный бой, и в тот самый момент, когда Алонсо пересекал площадь, Фернандо рухнул на мостовую, поскольку правый кулак противника врезался ему в физиономию.

На мгновение оба юноши столкнулись лицом к лицу и испуганно уставились друг на друга. Алонсо молча проклинал превратности судьбы, что объяснялось не только случайной встречей, но и тем обстоятельством, что из-за столкновения у него из-под плаща выпала папка, которую Себастьян вручил ему перед арестом. У Фернандо же внезапно закружилась голова. К счастью, оба глаза у него так заплыли, что, когда он поднял лицо и взглянул на Алонсо, то попросту не узнал своего заклятого врага под широченными полями шляпы и не заметил ребенка, спрятанного под плащом.

Почувствовав, что притиснутый к его груди Диего зашевелился, Алонсо испугался, что тот проснулся от толчка и вскоре последует плач. У него подкосились ноги. Он был убежден, что если негодяй Фернандо узнает тайну, то не упустит возможности с ним поквитаться и, несмотря на свой плачевный вид, приложит все усилия, чтобы предупредить альгвасилов. Обезумев от ужаса, Алонсо отпрянул, подобрал папку, которая, к счастью, приземлилась в сухое место, и, не раскрывая рта, поспешно зашагал прочь, стараясь не сорваться на бег, чтобы не вызвать подозрений.

Когда он оказался за пределами площади, малыш захныкал. Алонсо зашагал увереннее и не останавливался, пока не достиг окрестностей девятиарочного Сеговийского моста, соединявшего берега Мансанареса: только через него можно было попасть в столицу со стороны Сеговии.

Колокола известили о десятичасовой службе, и, хотя некоторые горожане последовали их призыву и заспешили в церковь, большинство пропустило его мимо ушей, полагая, что встретятся с Богом в полночь, во время рождественской мессы. В тот день не полагалось ни литургии, ни причастия. Все спешили приобрести рождественские подарки, да и обычных будничных дел никто не отменял. Причем многие из них, по всей видимости, вершились именно на Сеговийском мосту, поскольку он до отказа был забит возбужденной толпой.

Десятки торговцев и почтальонов пересекали реку, чтобы попасть в Мадрид или покинуть его. Первые направлялись на рынки в тартанах, груженных продовольствием, с радостными лицами, потому что в канун Рождества снедь сметали с прилавков. Вторые везли с собой котомки с посланиями и за мостом пускались в размашистый галоп, чтобы побыстрее доставить почту и вовремя вернуться к ужину.

Помимо представителей