Кровавый навет - Сандра Аса

Алонсо отчаянно старался держать себя в руках, но душераздирающие вопли Диего были невыносимыми, и юноша окончательно пал духом. Вытерев слезы, заливавшие крохотное личико малыша, он постарался вновь его убаюкать. Он почувствовал такую бесприютность, что плотнее прижал сапоги к мостовой, иначе он мог бы сорваться со скамейки и побежать за спасением к дону Мартину или Теодоре. Мысль о том, чтобы отправиться к ним, завораживала, подобно пению сирены, однако Алонсо упрямо ее отбрасывал. Он очень любил обоих и ни за что не стал бы наводить на них инквизицию. А значит, ему предстояло справляться с бедой самому: не ныть и жаловаться, а путать следы и искать надежное логово.

Когда Диего наконец заснул – чуть ли не через час, – Алонсо встал, прошел по улице Сеговия до конца и очутился на площади Паха. На углу стояла переносная жаровня; пожилая торговка жарила на ней каштаны и расхваливала свой товар, наполнявший воздух восхитительным ароматом.

Желудок Алонсо тоскливо заурчал. Со времени вчерашнего так и не состоявшегося ужина он съел только две луковицы и, подобно Диего, был голоден. Благоразумие советовало умерить расходы на тот случай, если скитания затянутся, но искушение было слишком велико, и он купил дюжину каштанов.

Вскоре он снова оказался на улице Сеговия и вернулся к фонтану Каньос-Вьехос, чтобы расположиться на скамейке и расправиться со скудным обедом, как вдруг возле стены одного из домов увидел слепого, которого почти два месяца назад спас от Фернандо и его шайки. Бедняга исхудал пуще прежнего, его щеки ввалились, в глубокие впадины набились снежинки, подчеркивая лиловый оттенок, который придает человеческой коже суровая зима. Подбородок его дрожал, будто он собирался заплакать, но слезы иссякли, и он бессильно сидел на земле, подобно марионетке, у которой перерезали ниточки. Обряженный в ту же бесформенную мешковину, которую пытался в свое время отнять Фернандо, он простирал руку, похожую на обтянутую кожей кость, безмолвно моля о милосердии, – сил не осталось даже на обычную скороговорку попрошаек.

Несмотря на все злоключения Алонсо, страдания бедняги не могли сравниться с его собственными, и размышления об этом, вкупе с тем обстоятельством, что он узнал этого человека, побудили его замедлить шаг. Вид нищего ужасал, особенно в сравнении с тем, как он выглядел раньше. Алонсо почувствовал жгучую жалость, его лицо вспыхнуло от стыда. Его невзгоды перестали быть средоточием вселенной, превратившись в песчинку на ледяной равнине страданий, жалость к себе пропала, и вместо нее затеплилось милосердие.

Раньше он не задумывался о том, насколько невыносима нищета, и теперь, не в силах сдержаться, вложил в костлявые пальцы восемь из своих двенадцати каштанов. Ответом стал поток благословений, и он ушел, будучи доволен собой, но одновременно браня себя за мягкотелость. Мир снова вращался вокруг его бедственного настоящего, и эгоцентризм, который ненадолго отступил на второй план, снова расправил крылья и завладел всем его существом, порицая невольный порыв. Делиться едой, когда ее имелось вдоволь, было великодушным поступком, но разбазаривать последнее заслуживало куда менее лестной оценки.

Усевшись на парапет фонтана, он почистил свои немногие каштаны, стараясь не обращать внимания на раздиравшие его противоречия. Откусив маленький кусочек, он немного пожевал его и отправил в рот Диего. Однако мальчик, мечтавший о привычном материнском молоке, незамедлительно выплюнул каштановую мякоть.

– Ну же, братишка! – в отчаянии пробормотал Алонсо. – Неужто он настолько мерзок для тебя? Ведь помимо маминого молока, Теодора варила тебе кашку. Отведай же. Каштан совсем неплох на вкус. Всего один кусочек! Разве ты не понимаешь, что тебе все равно надо есть, а твоего любимого молока у нас нет?

Вздохнув, он упрекнул себя в бесчувственности. Конечно, малыш не понимал! Не понимал, что происходит, и вообще ничего! Как ему понять? Бедному младенцу всего семь месяцев.

Через некоторое время колокола пробили два часа пополудни. Дождь прекратился, однако небо по-прежнему закрывали свинцовые тучи, и солнце не показывалось.

Сгорбив плечи и насупившись, Алонсо снова вздохнул. Скоро стемнеет, сидеть неподвижно нельзя, а силы закончились. Холод и усталость настолько ослабили его, что руки и ноги перестали ему подчиняться. Да и куда торопиться? Он подумывал, не снять ли комнату в ночлежке «пополам с чистоплотным соседом», но сразу же отверг эту возможность. Отец запретил показываться кому-либо на глаза, и, если учесть рыскавших по всему городу монахов, этот совет казался в высшей степени разумным. Кроме того, в подобных притонах то и дело совершались кражи, а лишиться последнего Алонсо не мог.

Плач Диего прервал эти мучительные раздумья. Решив, что прогулка успокоит мальчика, он заставил себя подняться и, не переставая укачивать брата, вернулся на Сеговийский мост. Там по-прежнему кишели местные и приезжие, но был канун Рождества, и утреннее столпотворение потихоньку рассеивалось.

Прогулка не утихомирила Диего. Наоборот, теперь он кричал прямо-таки оглушительно. Не зная, что предпринять, Алонсо остановился недалеко от моста, посреди деревянной эспланады, и закрыл глаза, пытаясь успокоиться. Внезапно малыш перестал рыдать и радостно защебетал. Недоуменно смотревший на него Алонсо был готов поверить в чудо, как вдруг заслышал мелодию, которую сразу опознал. Это была галисийская баллада Маргариты, которую напевал под гитару нежный голос, очень похожий на материнский.

Движимый невольным любопытством, он перегнулся через перила.

Вся пустошь от садов до Мансанареса представляла собой огромную мадридскую прачечную, где десятки северянок барахтались в грязи, иле и нечистотах. Одни кричали на товарок, чтобы те убрали веревки; другие ругали зимние холода; третьи проклинали обморожения; большинство же поносило саму жизнь, а кто-то, вопреки всему, ее воспевал.

Алонсо осмотрел прачек в поисках той, которая своим пением вызвала улыбку у Диего, но жалобное кудахтанье остальных воспрепятствовало его намерению, и он лишь взволнованно пробормотал: «Спасибо, кем бы вы ни были».

Стрелки часов неумолимо двигались вперед, пора было торопиться, но он волей-неволей залюбовался раскинувшейся внизу местностью. Крепкотелые, голосистые, трудолюбивые, живые, неумолчно трещавшие по-галисийски прачки напомнили ему Теодору. Охваченный тоской, он решил подойти ближе, спустившись по одной из двух опор эспланады, располагавшихся у самого Сеговийского моста. Оказавшись внизу, Алонсо запрокинул голову, чтобы как следует рассмотреть впечатляющее сооружение. Восхищаясь его девятью арками, он вдруг заметил, что между Мансанаресом и пятой аркой на правом берегу остается зазор.

Затаив дыхание, поскольку решение насущной проблемы пришло само собой, он убедился в том, что вода и в самом деле не доходит до подножья арки. Там оставалось пустое пространство, заполненное сухим песком.

– Да это лучшее убежище во всем Граде! – обрадованно воскликнул он.

Место было небезопасным, потому что временами вода поднималась и, возможно,