Зарубежный детектив 2026-15 - Салли Эндрю

– Ну и?.. – спросила она, садясь на стул. – Что говорит твой парень?

Я стояла у входной двери, желая, чтобы она побыстрее ушла, и тревожась, что мать придет и набросится на меня за то, что я кого-то впустила в дом. Но Гейл, похоже, не собиралась уходить, пока я не отвечу на ее вопрос.

– У меня нет парня.

– О боже, этот гад тебя бросил?

Я не знала, что отвечать, поэтому слегка пожала плечами, отведя взгляд от ее живота.

Гейл скривилась, фыркнула и спросила:

– Вино есть?

Когда я опять пожала плечами, она сказала:

– Ну тогда чай. И пирожное, если найдется. Я с голода умираю. Постоянно хочется есть. – Она положила руку на живот. – Дети, знаешь ли, высасывают из тебя все соки.

Я посмотрела на дверь.

– Мама психанет, если застанет тебя здесь. Ей за меня стыдно.

– Я ненадолго. Обещаю, малышка.

Выпив чаю с кексом, Гейл опять указала на мой живот.

– Ты знаешь, как это случилось?

Я сжала губы и отрицательно покачала головой. Она была первая, кто задал мне этот вопрос.

– Я так и поняла. Собиралась тебе рассказать в тот день, когда мы с Джеффом вернулись с Голд-Коста, но тебя и Люси, похоже, больше интересовала игра в классики. Простить себе не могу… – Гейл скорчила гримасу. – Я точно должна была рассказать. Должна. Я знала, просто знала. Ты же не такая, как Крисси Джонсон, правда?

И она рассказала. Все о тычинках и пестиках, во всех подробностях.

О господи…

Я уткнулась носом в свою чашку чая и боялась поднять глаза.

Немного посидев молча, Гейл вздохнула и, кряхтя, поднялась со стула.

– Я пойду, пожалуй, пока твоя мама не вернулась. – На пороге она обернулась. – Остается только пожелать тебе удачи, малышка.

Я выпалила:

– Они отправляют меня с глаз долой. Завтра. Посадят под замок в специальном доме. Куда раньше увезли Крисси.

Гейл молча кивнула и бросила на меня жалостливый взгляд.

– Все потому, что я сама виновата, но…

– Сама? – Гейл на долю секунды закатила глаза к потолку и сложила ладони под подбородком, как в молитве. – Чертово непорочное зачатие, а?

Не успела за ней закрыться дверь, я бросилась к раковине мыть чашки, чтобы мать не догадалась, что к нам кто-то приходил. Шестеренки в моем склеенном из кусочков мозгу двигались быстрее, чем тряпка в чашке под струей воды. Как верить всему тому, что Гейл рассказала о «тычинках и пестиках»? Но она тоже была беременна, причем первой из всех не отвернула от меня нос, как от куска гнилого мяса. И была единственной, кто объяснила, что случилось, не презирая меня за то, что у меня в животе зрел ребенок.

Я была не в силах остановить отправку в Хэрроуфорд, но одну вещь сделать все же могла. Сделать не сегодня и не завтра, но в один прекрасный день. Пусть даже на это уйдет несколько лет.

Начну с семейки Уайтхолл – миссис Уайтхолл с ее словами о «глупой маленькой подружке», Люси с ее Рвотным мальчиком и мяуканьем, но главное, с «бедного» мистера Уайтхолла.

Я пока не знала, как это сделаю, однако была уверена – они у меня еще попляшут.

На кухонном столе тикали часы. Неизвестно, сколько мне отпущено времени. Или смелости. Но, если я не сделаю этого еще до того, как вернется мама, я никогда потом не решусь. А сделать это обязательно надо.

Пощупав живот под платьем, я взяла «Теледекс»[221] и открыла страницу на букву Л. Кто-то должен знать правду о том, что произошло вечером в день свадьбы Гейл. Маме я не могла этого сказать, а уж самой Гейл тем более. Я торопливо набрала номер, все больше досадуя, как медленно возвращается на место диск телефона после набора каждой цифры.

Ну, давай же, давай!

Пошел сигнал вызова. Я уставилась на дверь в готовности бросить трубку на рычаг, если дверная ручка шевельнется хотя бы на тысячную долю сантиметра.

Три бесконечных гудка. Наконец голос. Слава богу! Очевидно, Тина уже ушла домой.

– Алло?

– Доктор Ланкастер? Это Джейн Макэвой. Я вообще-то знаю, кто отец ребенка…

Мэрилин

1961 год

Вращая мешалкой в баке, Мэрилин без остановки думала о багровой руке Норы, маленьком гробике и о том, как муж тащил Этель, зажав ей рот рукой, в потайную комнату. Похоже, помалкивать заставляли не только грязных шмар.

Тянулись часы. Мэрилин поняла, что в ее памяти ничто уже не сотрет вид обожженной руки Норы и блестящего гроба – ни шипение гладильных машин, ни разъедающая ноздри вонь хлорки, ни плачущие стены из базальтового кирпича, ни мозоли, облепившие руки и ноги, словно вспышка грибкового заболевания, ни грязная вода пополам со стружками мыла и хлоркой, от которой руки становились похожими на сырое мясо, ни застревавшая в горле еда, ни все больше и быстрее растущий живот, отчего приходилось чуть ли не каждый день ослаблять крючки и завязки на лифчике, трусах и платьях, ни даже изнеможение, из-за которого каждая простыня, которую она поднимала, ворочала, пропускала через каландр и вешала, казалась приличных размеров булыжником.

Вот что происходит, когда ты пытаешься сбежать. Или что-то сказать.

«Что я не должна позволять им делать, Этель?»

Мэрилин, как последняя дура, пыталась отгородиться от всех событий последних дней и вообразить хотя бы на несколько минут, что она находится где угодно, только не в Хэрроуфорд-Холле. Что она обычный тинейджер, живущая обычной жизнью, предвкушающая выходные с молочными коктейлями и длинными телефонными разговорами со школьными подружками о понравившихся мальчиках.

Какая глупая трата времени…

Каждый день похож на другой.

Все одно и то же.

Одно и то же.

Иногда, пока она неуклюже спускалась в прачечную, однообразие, тишина, беременность и изнеможение наваливались на нее таким грузом, что казалось, вот-вот внутри все сломается. Кости рассыплются, стуча по базальтовому полу, чавкающая масса мяса и внутренних органов – липкая, пористая, скользкая – вывалится наружу, и никто больше не сможет спуститься по ступеням в подвал, пока все это не засохнет и одна из девушек не соскребет останки лопатой и не выбросит их неизвестно куда.

Каждые два-три дня, когда часы в прачечной показывали 2:30 пополудни, а шипение гладильных машин и скрип каландров подчеркивали безмолвие работниц, сестра Чэпмен опускала свою палку на плечо одной из девушек, как сделала это с Норой-Сарой Тейлор перед тем, как та придавила и обожгла руку. Когда палка взмывала в воздух,