Марионетка - Николай Владимирович Андреев

Европарламент. Ну что нам там делать? Выслушивать, как русофобы прилюдно озвучивают свои детские страхи? Я бы на месте президента выслал туда всех наших правозащитников, чтобы те потешили себя и других рассказами о том, какая Россия дикая страна! Порядка нет у нас, вот что! Порядка и понимания того, что национальное самосознание русского человека уже не то, каким оно было в конце восьмидесятых – начале девяностых. Если раньше русский мальчишка готов был вырвать жвачку из зубов интуриста, то сейчас появляется всё больше тех, кому во сто крат слаще выбить эту жвачку изо рта вместе с зубами. И не замечать всего этого могут только слепцы!

Борецкий замолчал. Достал из кармана брюк платок и вытер испарину со лба. Сказал, что устал доказывать всем, что он не верблюд, и оправдываться за то, что слишком много взвалил на себя.

– Это нам понятно, – сказал Малявин. – Но убивать-то зачем?

Вместо ответа Борецкий рывком выдвинул кресло из-за стола. Предложил Малявину сесть в него и попробовать прийти к власти, никого не тронув. А он посмотрит: где через месяц окажется власть, а где он, угодный всем Никита Иванович.

– Я, господин Малявин, отнюдь не человеконенавистник, не мизантроп! Но если на одной чаше весов лежит судьба России, а на другой – жизнь тех, кому наплевать на нее, я всегда выбираю и буду выбирать первое и плюю и буду плевать на вторых. Понятно вам?

Словно вспомнив о том, что его еще ждут другие дела, Борецкий посмотрел на часы. Попросив Романова с Малявиным в течение минуты определиться, на чьей они стороне, поднял с пола портфель и принялся складывать в него бумаги со стола. Не дождавшись ответа ни через минуту, ни через две, сказал сухим голосом: надеяться на то, что кто-то станет доказывать причастность его брата к убийствам, приписываемым Пирату, глупо. А надеяться на то, что кому-то удастся доказать это, еще глупей.

– В общем, плохо, что так получилось, плохо… А теперь – пошли вон!

* * *

Выйдя вон, Романов с Малявиным облегченно выдохнули. Перед тем как разойтись по домам, они, стоя у входа во Дворец, обменялись мнениями по поводу итогов прошедшей встречи, а обменявшись, пришли к выводу, что если Борецкий с возложенной на него миссией справляется успешно, то они свою миссию, похоже, провалили.

Малявин спросил Романова: появились ли у него какие-нибудь умные мысли после беседы с Пиратом.

Романов, как всегда, когда сомневался в справедливости своих слов, пожал плечами. Сказал, что стать губернатором Борецкому теперь может помешать, пожалуй, только чудо.

– И вообще, – добавил он, – не удивлюсь, если Пирата еще президентом России изберут. По крайней мере, общество, и тут я с ним согласен, созрело для этого.

– А я, – вздохнул Малявин, – удивлюсь, если мы доживем до утра.

Романов ахнул. Спросил: неужели он думает, что Пират пойдет еще на одно или даже два убийства.

– А чего б ему не пойти? – усмехнулся Малявин. – Судя по тому, как он привык решать свои проблемы, по-другому решать их, видимо, просто не умеет.

– Так что же нам делать?

– Не знаю, надо думать.

Романов тоже не знал. Он растерянно посмотрел на Борецкого, как раз в это время выходящего из дверей Дворца культуры энергетиков в компании двух охранников, перевел взгляд на людей, беспечно разглядывающих афиши у входа, и тихо с придыханием спросил, верит ли он, Никита, в существование справедливости.

– На небе – да, – ответил тот. – На земле – нет.

– Нет, говоришь… А вот это мы сейчас с тобой увидим.

Стараясь не привлекать к себе внимания, Романов отвел Малявина в сторону, откуда было удобнее наблюдать за Борецким. Кивнул в сторону зевак, стоящих перед расклеенными на фасаде Дворца афишами, и прошептал слово, которое заставило того вздрогнуть:

– Демиург!

Увидев Борецкого, направляющегося в сторону колонны автомобилей, состоящей из двух джипов и одной десятки ГИБДД, Мартынов отошел от афиш. Сунул руку в карман куртки и решительно направился вслед за ним. Не успел никто сообразить, для чего будущего губернатора догоняет крупный парень в сереньком кепи, как тот, резко ускорившись, выскочил из-за спин охранников и ударил Борецкого ножом в бок. Упал коленями на его спину и, воздев в небо полусогнутые, сжатые в кулаки руки, прокричал, брызжа слюной:

– Пират! Ты слышишь меня! Я все-таки отыграл его!

В ту же секунду на Мартынова налетели охранники и невесть откуда взявшиеся милиционеры. Навалились, скрутили и бросили головой вперед в подъехавший УАЗ.

Не успели случайные свидетели убийства перевести дух, как к Дворцу культуры энергетиков подъехала залитая грязью фиолетовая «Нива». Левая передняя дверца открылась, и в ту же секунду вся площадь наполнилась доносящимся из магнитолы автомобиля хриплым голосом Михаила Харякина:

Убейте прохожего —

Испуганнорожего,

Убейте и сразу забудьте о том.

Он всем неприятен,

Он груб, неопрятен,

Он водку занюхивает рукавом…

Следом за левой передней дверью открылась правая, из которой не без труда вылез хозяин голоса – Михаил Харякин.

Одетый в поношенное пальто с чужого плеча, длинные, до колен, валенки с галошами, музыкант, как показалось Романову, не совсем трезвый, подошел к столпившимся вокруг трупа Борецкого и громко поздоровался:

– Привет, землячки!

Ему ответили:

– Привет! А ты кто такой красивый будешь?

Харякин удивленно заморгал, потом развел руками и рассмеялся:

– Ну, вы, блин, даете!

Ткнул пальцем в афишу и спросил: кто-нибудь знает, кто на ней нарисован?

– Вы чего, меня уже совсем не признаете?

– Да это же Миша Харякин! – крикнул кто-то. – Собственной персоной!

Его тут же окружили. Посыпались вопросы: как дела, что нового, давно ли он в городе и где столько времени пропадал?

Отвечая на последний вопрос, Харякин махнул рукой себе за спину: дескать, где-то там, в той стороне, и сказал, что да, был за ним такой грех, завис немного.

– Заскочил на денек в деревню к тетке, а там, прикиньте, лафа – одна половина баб вдовая, другая – разведенная. Причем и те и другие гонят самогон… Вот пьешь с ними, пьешь, а только подумаешь, что надо бы возвращаться, готовиться к чёсу, как нá тебе в зубы еще один стакан! И опять пьешь-пьешь… А природа там! Утром встанешь, ружьецо на плечо бросишь, разведенку под руку возьмешь – и айда в лес. А в лесу – мать честная! – птицы летают, зайчики прыгают, белки скачут! Снимешь ружьецо, завалишь ее под деревцем, и так хорошо на душе станет, будто Джимми Хендрикс только что без лажи сыграл!

– Ее