Песнь лабиринта - Ника Элаф

Она смотрела на Марка, как он сидит за столом и перебирает бумаги. В своем черном кашемировом свитере – как в тот первый день, когда она приехала сюда. И рукава закатаны – тоже как тогда. Минотавр из Арденнского леса, как она тогда его назвала про себя. Сигареты, ветивер, резкая манера водить машину, презервативы ХХL, «без прелюдий» – все это, одновременно ее взволновавшее и взбесившее, все, на что она мгновенно отозвалась. Отозвалась на… его тьму? На это полыхающее в нем черное опасное пламя? На запретное, неправильное, то, чего она так в себе боялась. То, что так старательно скрывала даже от самой себя. То, что тоже на самом деле было ее частью.

У меня вообще сносит крышу, понимаешь? Ты слишком… отзываешься. Во мне все отзывается.

«Весь ужас в том, что и у меня тоже, – подумала Алис с горечью. – Даже тогда, когда ты сказал, что опасен. Даже когда признался в самом страшном. Может быть, и не даже, а наоборот – еще сильнее именно поэтому. И сейчас, когда ты так отчаянно пытаешься меня от себя защитить. У меня просто сносит крышу. Вместо того чтобы мыслить разумно… Может быть, скажи ты мне это раньше, меня удержал бы страх физической близости. Страх, что у меня ничего не получится, что я не умею. А теперь… я больше не та девочка, которая краснеет от слова секс или от случайного соприкосновения пальцев. Которая бы по-настоящему испугалась такого признания. На самом деле, я такой никогда и не была. Я всегда была такой же, как ты. Ты сам показал мне это. Ты видел это с самого начала и помог увидеть мне. И я так долго голодала, что хочу наконец… насытиться».

Она смотрела на него и думала, как могла бы сейчас усесться перед ним на стол, сбросив на пол все эти бумаги. Думала, как он не смог бы не ответить на ее зов. На то, что в ней сейчас звучало. Если бы она только сделала такой шаг…

Но Марк отгородился от нее невидимой стеной, боясь, что иначе монстр ее сожрет. А Алис… Алис не смела разрушить эту стену, потому что боялась себя. Стать его гибелью. Стать той, которая окончательно толкнет его во тьму. Она, всегда бежавшая навстречу своему страху, сейчас не могла этого сделать – потому что страх был не за себя, а за него.

Не ей – с ее сбитыми настройками и потерей всех ориентиров, с ее изломанным прошлым, с искаженным зрением – спасать его из темноты.

Они сидели сейчас в кабинете так – вместе, но не рядом. Вместе, насколько это для них возможно. Получалось, что только таким образом – в работе. На последнем мостике, который еще их связывал, на который оба они еще пока не боялись вставать. Но почему, черт возьми, вдруг стало невозможно по-другому? И что будет, когда – неизбежно – закончится расследование и рухнет и этот мост?

– Твою ж налево!.. – Марк вдруг наклонился и постучался головой о стол. – А это что такое? Как это понять вообще? Отпечаток ноги? Застежка-молния?

Алис нахмурилась, встряхнулась, возвращаясь в реальность. Марк протянул ей листок с записями Ренара.

– Хм. – Она проглядела текст. – Какой-то знакомый значок… Митохондрии? Или нет? Похоже, но… не совсем! Он мог просто криво нарисовать?

– Криво не то слово. Но значок повторяется еще раз. Именно в таком виде. Вот с этими линиями. Абсолютно совпадает. Тут ссылка на записки Дюмортье. И если сверить указанную запись… Дюмортье пишет что-то об анализах крови. А Ренар… тут снова схематично, много цифр, но без сокращений только этот значок. Да еще и подчеркнуто.

– Возможно, это его собственное изобретение?

– Да. Смотри, вот тут, чуть ниже. Это может значить «наследственный фактор»? И этот значок, чем-то напоминающий ДНК.

Алис присмотрелась к странному сокращению.

– Да, похоже. Хм… знаешь, а ведь Дюмортье, судя по всему, не считал, что способности Ксавье могут передаваться по наследству. Он нигде об этом не пишет. И детей от Беатрис он рассматривал лишь как психологический фактор, и то как-то вскользь. Главный фокус был на ней самой и…

– Этот значок тут выглядят странно, да. Странно… как будто он специально его так рисует? Искаженно? Это что-то значит или нет? Да и вообще все эти схемы – бред какой-то! Особенно если сравнивать ранние и последние записи.

Марк задумчиво прошелся по комнате, взглянул на доску, потом на листок в своей руке. И вдруг остановился, резко обернувшись к ней.

– Черт. Слушай, я вдруг подумал. Вот то, что ты говорила про Дюмортье. Что он как будто сам начал сходить с ума под конец. И это видно по его записям. Что, если…

– И Ренар тоже? – вскинулась Алис. Эта мысль пришла ей в голову почти одновременно с Марком.

– Да. Чтоб его!.. Все эти записи, особенно недавние, в них просто может не быть смысла. Просто каракули, за которыми, по сути, не стоит ничего. – Он вздохнул. – Ладно, попробую все же расшифровать этих пляшущих человечков. Но сначала пойду покурю на улице. И заодно позвоню все-таки Жану.

Он ушел, а Алис со вздохом потерла глаза, открыла свой ноутбук и погрузилась в чтение записок Штойбера.

Это был словно какой-то заумный философский трактат, пестрящий медицинскими терминами и странными диаграммами, латинскими словами без перевода, а иногда – внезапными сентенциями. Сначала оглушающий своей невнятностью, режущий глаз сбивчивым, скачущим стилем. Алис читала, пробиваясь через чужой язык, через чудовищно длинные слова, мысленно переводя про себя, пытаясь упорядочить и выстроить фразы, то теряя мысль, то находя ее снова, сначала злясь. А потом неожиданно просто позволила этому странному мутному потоку нести себя, проговаривая про себя слова, прислушиваясь к тому, как они отзываются. И оказалось, что это… сработало.

«Скрытая тьма скрывает и свет, и будет лишь тьма; открытый свет освещает открытую тьму et tenebrae eam non comprehenderunt; иначе говоря, страх должна вызывать не тьма, но отсутствие света, поскольку страх рождается в сокрытом, в том время как открытое не таит в себе тайн».

Это было странно. Как будто она погружалась в транс. Ритм фраз на чужом языке, так неправильно и непривычно построенных, завораживал, и кажущийся хаос вдруг начинал обретать гармонию. Складываться в музыку. У которой оказались не только глубина и смысл, а множество уровней и