Вне закона - Всеволод Владимирович Крестовский

первая проба сил и уменья в деле того особого, исключительно светского кокетства, к которому не имеют надобности прибегать кокотки, но которое хорошо известно опытным светским куртизанкам, умеющим с помощью его, но не иначе как под покровом приличия, мужа и строгой тайны, привлекать к своим ногам веских могущественных поклонников и достигать через то особых целей своего честолюбия. А Людмила более всего мечтала теперь о том, чтобы видеть у ног своих и сильных мира, и знатных родом, и вообще блистательных поклонников большого света, в который она намеревалась войти не под эгидою какой-нибудь общечтимой старухи, а сама по себе, и войти как власть имущая, в силу своей красоты, имени и состояния. К этой цели влекло ее исключительно одно лишь холодное, эгоистическое честолюбие, – и вот изящный шамбелян доставил ей своею особой первую практику этого рода.

Началось это у них как-то исподволь, но оба почти сразу догадались друг про друга, чего каждому из них нужно. Чутьем же проник это и Платон Васильевич. В этом-то проникновении и был первый удар, нанесенный чувству его ревности после брака. Шамбелян, приезжая к нему в дом, обращал на него ровно настолько внимания, насколько это требовалось условиями приличия, но всю остальную любезность свою посвящал исключительно Людмиле. Его знание света, обширное и разнообразное знакомство с европейскою жизнью, связи, встречи, отношения – все это доставляло ему богатый материал для знаменательных бесед, а его тон, манера говорить и держать себя делали его очень интересным в глазах Людмилы. Но странное дело! Вельтищев, присутствуя при этом, невольно чувствовал в душе, что он выходит совсем посторонним, лишним человеком при этих дружеских беседах, хотя ни Вязьминов, ни жена ничем не дали ему с своей стороны осязательно почувствовать это. Но уж так оно как-то само собою чувствовалось Вельтищеву, – и ревность, глухая и затаенная, каждый раз подползала к его сердцу. Он делался угрюм и видимо не доволен чем-то тотчас же после отъезда Вязьминова; но Людмила как будто и не замечала таких перемен в настроении его духа, а это еще более мучило и грызло Платона Васильевича.

Однажды она предложила Вязьминову прогуляться по их обширному саду. Вельтищев тоже увязался за ними, не званный и не прошенный женою. Но, несмотря на его присутствие, разговор, основанный на тех остроумных, полупрозрачных, полуневинных, но вполне приличных намеках, какими иногда умеет блистать ловкая болтовня бывалого светского человека, шел беспрепятственно между шамбеляном и Людмилой. Они словно бы и не замечали Платона, которому смерть как хотелось бы к чему-нибудь придраться, но – увы! – придраться было решительно не к чему: ни жена, ни тем более гость не подавали к этому ни малейшего повода. Атмосфера кругом их пахла соблазном, но… была безукоризненно прилична. Платон злился в душе и, кусая губы, мог выражать внутреннее свое состояние только тем, что с силою сбивал хлыстиком головки встречных цветов и листья с деревьев. Однако ж и эти проявления не заставили жену обратить на него несколько больше внимания, и в результате оказалось лишь то, что бедный муж еще живее почувствовал, что он не только лишний между этою парой, но и взял на себя глупую роль какого-то безмолвного стража и наблюдателя.

Тем не менее, сознавая это, он все-таки продолжал брать на себя неблагодарную роль, так что наконец в одну из подобных садовых прогулок Людмила сочла возможным отослать его домой под предлогом распорядиться чаем, которого ей вдруг будто бы очень захотелось, но которого она не пила, когда чай был подан.

Это само по себе ничтожное обстоятельство заставило заговорить молчавшего доселе Вельтищева.

– Мне весьма не нравится, что этот барин слишком часто к нам ездит, – с неудовольствием выговорил он жене по отъезде Вязьминова.

– Почему же так? Он очень милый и занимательный человек! – равнодушно отозвалась Людмила.

– Может быть, и милый, и занимательный, но мне это не нравится!

– А мне, напротив, очень нравится, – заявила на это жена тем же спокойным тоном.

– Но я не хочу, чтобы он бывал здесь так часто!

– А я, напротив, этого желаю, я не вижу причины, почему бы ему и не бывать?..

– Я, кажется, муж и хозяин дома и имею право заявлять мою волю!

– А я жена и еще более, чем ты, имею право назваться хозяйкой дома.

– Но я добьюсь того, что он не будет здесь больше! – вспылив, закричал Вельтищев.

– Тогда я буду бывать у него, – возразила жена, ни на йоту не изменяя своему образцовому спокойствию.

– Я посмотрю, как это будет.

– Очень просто, самым обыкновенным порядком, а если вы надумаете делать какие-нибудь скандалы, я вас брошу, уеду – вот и все! Не забывайте, мой милый, – прибавила она внушительно, но нестроптиво, – не забывайте, что раньше еще, чем выходить за вас замуж, я выговорила себе полную свободу делать, что мне угодно.

– Да, но при этом вы обещали не делать ничего такого, что могло бы касаться чести вашего и моего имени.

– И верьте, что я сумею сдержать свои обещания! – с легким поклоном подхватила Людмила, явно показывая тем, что дальнейший разговор на эту тему будет ей неприятен, а главное – совершенно бесполезен.

И Платон Васильевич должен был умолкнуть.

В другой раз, вернувшись под вечер с охоты, он не нашел в доме Людмилы.

– А где же барыня?

– Уехали верхом кататься.

– Одна?

– Никак нет, с предводителем.

– Вдвоем или и еще кто?

– Нет, только вдвоем-с.

– Седлай мне лошадь! Да живее, черт возьми вас всех! – закричал Вельтищев, не нашедший нужным умерить перед прислугой взрыв своей ревнивой досады.

Через пять минут у крыльца заседланный конь уже нетерпеливо бил копытом землю.

– По какой дороге они поехали? – спросил Платон, занося ногу в стремя.

– На Вязьминовку-с.

«А, черт возьми! Это не к нему ли!» – ненавистно подумал он в душе и, дав шпоры коню, как ошалелый, помчался по тому же направлению.

Проскакав около трех верст, он увидел впереди двух всадников, выезжавших на дорогу из осиновой рощи. Вглядевшись пристальней, Вельтищев узнал амазонку и ее кавалера.

В душе у него шевельнулось скверное подозрение, и сердце мучительно заныло. Он придержал коня и упорно смотрел вперед, желая и боясь подметить у жены и Вязьминова какое-нибудь движение, которое выдало бы ему воочию интимность их отношений. Он ждал и думал, что, может, она подаст ему руку, может, он обнимет с коня ее талию, привлечет к своему плечу ее головку. Но тщетно подсматривал Платон: ничего этого не случилось – и всадники, очевидно весело болтая между собою, шагом удалялись по дороге к Вязьминовке.

Вельтищев пустился за ними крупною рысью,