Вне закона - Всеволод Владимирович Крестовский

– Как где! А ее письма? Ведь она почти в каждом письме делает довольно прозрачные намеки на это дело, – она очень неосторожна! И поэтому каждое письмо ее чрезвычайно меня тревожит…

– Но ты-то сам, надеюсь, не делал ей в свой черед подобных прозрачных намеков? – заботливо спросила осторожная и предусмотрительная Людмила.

– Боже избави! Дурак я, что ли?

– Нет, да ты вспомни хорошенько!

– Ручаюсь, нет! – с полным убеждением заверил Платон Васильевич. – Я на этот счет всегда был с ней слишком предусмотрителен.

– А у тебя целы все ее письма?

– Все до единого.

– В таком случае их надо сейчас же уничтожить! – самым решительным тоном присоветовала Людмила. – Хотя я и уверена, что из этого не может возникнуть никакого дела, – продолжала она, – но, во всяком случае, никак не следует сохранять подобного рода документов. Ты должен уничтожить все, до последнего клочка бумажки, решительно все, что только может самому тебе напомнить про это дело. Оставь лишь те письма, которые вполне невинны по своему содержанию.

– Да уж со многими документами, а главное, с конторскими книгами и счетами это давно уже сделано, – открылся ей Платон Васильевич, чувствовавший внутренное смущение и неловкость в разговоре с женой, который так близко касался смерти его кузена: ему самому, в глубине своей совести, хотелось бы забыть про это страшное дело.

– Это очень умно, – серьезно похвалила его Людмила, которая и сама каждый день, как только разговор касался этой темы, испытывала подобную же неловкость относительно своего мужа, и потому, по возможности, всегда старалась избегать таких бесед. – Но если ты поступил так с другими документами, – продолжала она тем же серьезным тоном, – то и с ее письмами следует поступить точно так же. Давай их сюда – и через минуту их уже не будет!

Вельтищев принес ей из кабинета целую пачку.

– Припомни, все ли здесь? – заботливо осведомилась Людмила и, получив самый удовлетворительный ответ, собственноручно подожгла их. Через минуту свободный ток воздуха поднял пепел этих писем в открытую трубу камина.

– Теперь уже ничего более у тебя не осталось? – участливо спросила Людмила.

– Ничего! Все опасное или мало-мальски подозрительное – все уничтожено с этой пачкой!

– Ну, стало быть, и кончим раз навсегда наши разговоры на эту тему!

Вельтищев крепко пожал руку жены. Теперь он вторично, после ее свадебного подарка, мог видеть и убедиться, что приобрел в ней заботливого и охраняющего друга.

IV. Повязка с глаз долой

Ирина Борисовна приехала в Петербург. Первым ее делом было послать с Демьяном извещение о своем приезде на квартиру Платона Васильевича. Она нетерпеливо ждала и надеялась сейчас же увидеть самого Вельтищева, но вместо того перед ней предстал Демьян с каким-то странным – не то улыбающимся, не то недоуменным выражением в лице.

– Ну что?.. Был ты и видел его? – с живым нетерпением спросила Ирина.

– Был-с, только Платона Васильевича нет теперь в Петербурге: они уехали к себе в деревню, – доложил старый слуга ее покойного мужа.

Это известие показалось Ирине несколько странным: Платон терпеть не мог деревни и деревенской жизни.

– Давно уехал? – спросила она.

– Давно-с, уже пять месяцев скоро, а вернутся еще недели через четыре, не раньше.

– Пять месяцев! – воскликнула Ирина, которой это обстоятельство показалось просто невероятным. – Постой, да как же это? – продолжала она, соображая. – Пять месяцев… но ведь я еще месяца четыре тому назад получила от него письмо… Оно было послано из Петербурга?

– Так точно-с, – доложил Демьян, – потому как они оставили здесь своего камердинера, так он теперича мне сказывал, что Платон Васильевич присылали письма в особых пакетах на его имя, а он уже отсюда сам отправлял их за границу к вашей милости.

Опять новая странность для Ирины: к чему эта передаточная инстанция? К чему не просто из деревни, а непременно из Петербурга? И отчего, наконец, он ни единым словом не уведомил ее о своем отъезде в деревню, а, напротив того, извещал, что разные обстоятельства удерживают его именно в Петербурге?

– Камердинер у них оставлен здесь по той причине, собственно, как они переменили квартиру, – продолжал уже сам от себя докладывать Демьян, – они теперича взяли под себя в том же самом доме другую, значит, квартиру-с, и в бельэтаже-с – оченно просторная и на две половины. Мебельщики и обойщики уже без них убирали ее, а камердинер оставлен собственно для досмотра.

– На две половины, говоришь ты? – переспросила Ирина.

– Так точно-с… И очинно все парадно, все заново, – сам нонича все осматривал; он мне показывал, значит.

– На две половины… Зачем же это?

– Затем, что они с барыней, значит, вернутся.

– С барыней?.. С какой барыней? – спросила она, недоумевая.

– С супругою-с.

– Что за вздор!.. Какая супруга?.. С чьею супругою?

– Со своею-с… потому как они, значит, изволили жениться и, обвенчавшись, сейчас же уехали вместе в деревню.

Повязка начинала спадать с глаз Ирины, раскрывая перед ней страшную действительность.

Она вдруг изменилась в лице, которое покрылось смертельной бледностью, и несколько минут просидела молча, неподвижно и как бы бессознательно, пришибленная сразу этой страшной вестью.

Смешавшись и недоумевая, Демьян глядел на свою барыню.

Наконец она сделала внутреннее усилие, чтобы овладеть собой.

– Демьян… точно ли… все это правда, что ты сказал? – произнесла она с видимым принуждением.

– Человек ихний сказывал! – словно бы оправдываясь, слегка развел слуга руками. – Говорит, что и свадьбу сыграли без всякого парада, оченно тихо и просто-с, даже и в церкви никого не было.

– На ком? – после нового молчания, с новым усилием над собой спросила Ирина упавшим и слабеющим голосом.

– На госпоже Коробовой, – было ей ответом.

Ирина ничего не сказала и только, закусив губы, с каким-то странным, почти бессмысленным выражением уставила глаза свои куда-то в пространство.

– Хорошо… Мы это узнаем… точнее… – почти задыхаясь, через силу сказала она. – Теперь ступай!.. Ты мне не нужен больше… Оставь меня одну… Ступай… уходи отсюда!

С удалением человека насильственно удержанная энергия самообладания быстро покинула Ирину, у которой теперь едва хватило сил дотащиться до дивана, куда она бросилась ничком, крепко сжав руками свою закружившуюся и пылающую голову. Сердце ее, замирая, шибко колотилось в груди, в которой клокотала истерическая буря; но Ирина напряженно старалась пересилить ее в себе, сдержать свой порыв, не дать расходиться истерике и для этого крепко давила свои виски и нервно закусывала губы: ей не хотелось, чтобы люди явились свидетелями первых минут ее стыда и страшного горя.

V. Она решилась

Несколько часов провела она, испытывая эти нравственные муки. В голове ее был какой-то туман и хаос, посреди которого со зловещей яркостью