Вне закона - Всеволод Владимирович Крестовский

– И я тебя тоже, друг мой.

– Но ты мучишь меня!.. Это невыносимо!

– Вольно же тебе мучиться. Бог весть из-за чего!

– Как!.. Так, по-твоему, я должен глядеть на все спокойно?

– Думаю, что не иначе.

– И ходить украшенным рогами?

– Пока еще ты их не носишь, – двусмысленно усмехнулась Людмила.

– «Пока»!.. Хорошо утешение!.. Но будущее…

– А будущее, мой друг, как говорится, в руце Божией. Впрочем, я смею надеяться, что ты рогов никогда на себе не заметишь; но положись на мой такт и будь уверен, что я не скомпрометирую себя серьезно в глазах общества: это вовсе не в моих расчетах.

– Но скажи мне, Бога ради, что тебя влечет к этому человеку? – скорбно, но уже несколько спокойнее спросил Вельтищев.

– Ровно ничего серьезного! – добродушно объявила Людмила. – А так себе, интересная игра… Ведь я – кокетка по природе; да, наконец, мне скучно здесь, в этой противной деревне! Я жить хочу! Поймите вы, – жить, жить хочу!..

– Жить! – с горечью повторил Вельтищев, покачав головою. – Я понимал бы это, если б ты была женщина с пылкими страстями; но ведь ты лед! Тебе этого вовсе не нужно! В тебе ведь нет даже потребности такой? Так из-за чего же ты делаешь это?!

– Из любопытства! – подернув плечом, усмехнулась Людмила.

Вельтищев отвернулся к окну, чтобы скрыть набежавшую едкую слезу от этой ничем не уязвимой, каменной женщины. Теперь ему живо вспомнилась та грубая, но меткая характеристика, сделанная Ольгой Романовной, когда она сравнила дочь свою с блудливой кошкой, которая хоть и сыта по горло, а все-таки не пройдет мимо горшка со сливками без того, чтобы не лизнуть из него, хотя кошке вовсе и не нужно этого, но уж так, из одной лишь прирожденной потребности к блудливости. «Да, это грубо, цинично, но верно!» – с болью в душе подумал Вельтищев о своей супруге.

Она действительно была неуязвима. Делал ли он ей бурную сцену – вся буря оставалась безраздельно на его стороне и, словно о гранитный утес, разбивалась всем своим напором о невозмутимо равнодушное спокойствие Людмилы. Начинал ли он дуться и по целым дням не говорил с нею ни слова – она словно бы и не замечала этого, не обращая ни малейшего внимания на то, что происходит в его душе. Принимался ли он грозить ей – она слегка смеялась над угрозой. Выставлял ли на вид свои мужние права – Людмила парировала их теми условиями, какие были ею предписаны, а им приняты еще до брака. Словом сказать, Вельтищев чувствовал полное свое нравственное бессилие перед этой женщиной. Он любил ее тело и ненавидел ее душу. Но порой, когда смирялось в нем это чувство, когда стихала его ревность и он становился кроток, Людмила тоже делалась и мягкой, и приветливой и на ласку отвечала взаимной лаской. Она не позволяла ему только мешаться в личную область ее своенравной свободы и в этом случае больно царапала его самолюбие своими кошачьими когтями, но чуть лишь становился он кроток и покорен – бархатная кошачья лапка была готова ласково погладить его.

– Господи! Ведь можно же быть счастливым! – с оттенком подавленной грусти, из души вздохнул однажды Вельтищев в минуту подобного затишья.

– Можно, мой милый! – подтвердила ему Людмила. – Для этого надо только немножко поменьше ревности и немножко побольше веры в жену свою.

Но сей Фома неверующий только грустно усмехнулся на ее громкую фразу.

* * *

Однако и эти редкие минуты затишья были все-таки отравлены другой назойливой, беспокоящей мыслью. Платон вспоминал тогда, что Ирина, живя в Швейцарии, ничего еще не знает про его женитьбу и все думает, будто он скоро к ней приедет. Его томила неизвестность о том, каким образом отнесется она к этому, вовсе уж неожиданному для нее факту? И это был вопрос довольно-таки тревожного свойства и серьезного характера, – вопрос, который беспокоил его еще с первых минут женитьбы; но он, жаждая тогда прежде всего нравственного отдыха, отгонял от себя его тревожный призрак и, баюкая самого себя, возлагал упования на свое умение вывернуться перед ней каким-нибудь ловким маневром, рассчитывал, что сумеет кончить с нею миролюбиво и свести отношения на бескорыстную и родственную дружбу. Для этого ему по-настоящему следовало бы поддерживать с ней переписку, но как писать, как продолжать морочить ее обещаниями своего приезда и надеждами на долгую совместную жизнь вдали от отечества, когда главный факт его новой жизни был уже совершен? Открыть ей этого факта у него не хватало мужества, в особенности после тех далеко не лестных отзывов, которые он, незадолго до отъезда Вельтищевой, столь искренно делал ей о Людмиле, – и вдруг теперь эта же самая «гнусная, продажная тварь» сделалась его законной женой! Он очень хорошо чувствовал всю фальшь своего положения перед Ириной и потому не хотел писать ей о женитьбе, надеясь, что личное объяснение, сила слова, взгляда, искусно притворного чувства помогут ему более, чем самое красноречивое письмо.

Однажды, в минуту примиренья, он открыл Людмиле свое затруднительное положение. Та знала, что они в переписке, и вопрос показался ей настолько серьезен, что она остановила на нем свое внимание.

– Мне кажется, – сказала ему Людмила, – тебе действительно следует прекратить пока переписку; каждое твое письмо будет только поддерживать в ней несбыточные надежды. Лучше прямо объясни ей, что ты женился…

– Ни за что! – горячо и решительно перебил ее Платон. – Ни за что!.. Ты не знаешь этой женщины: она, пожалуй, в состоянии будет наделать там тысячу глупостей!.. Так огорошить сразу невозможно!.. Я решил себе лучше обделать это как-нибудь осторожно, деликатно, при личном свидании; тогда авось-либо мне удастся убедить ее: ведь я имею на нее большое влияние.

– В таком разе еще более не следует поддерживать переписку. Это только усиливает фальшь твоего положения. Но мое мнение – все-таки лучше написать ей прямо.

– Ни за что! – еще решительнее повторил Вельтищев.

– Но, мой друг, чего же ты боишься? – пожала Людмила плечами.

– Глупостей, всяческих глупостей, вот чего!

– Но если они и будут, то она их сделает там, вдали; да и, наконец, какого же рода могут быть эти глупости?

– Мало ли какого?.. Это женщина ревнивая, горячая, иногда даже взбалмошная; ей может вдруг прийти в голову несчастная мысль отомстить мне.

– Чем это? – полупрезрительно усмехнулась Людмила. – Уж не вздумает ли открыть… про мужа?

– А что ты думаешь? – озабоченно и похмуро отозвался Вельтищев. – С нее, пожалуй, хватит в такую минуту!

– Полно, друг мой! – засмеялась она самым успокоительным образом. – Ведь это значит