Люди и звери - Александр Трусов

– Вы! – вдруг закричала она. – Вы черный пес! Убийца!

Резким движением я схватил ее за горло и заставил замолчать. Захрипев от злости, она взмахнула руками и попыталась вцепиться своими скрюченными пальцами мне в лицо. Длинные ногти рассекли воздух в опасной близости от моих глаз. Может быть, я невольно отшатнулся, может быть, неожиданно подогнулась травмированная нога, но, как мне кажется, я все-таки намеренно толкнул женщину к лестнице и разжал руку.

Оступившись, Сосновская упала навзничь и скатилась по ступеням вниз. Несколько раз она с глухим стуком ударилась головой, вскрикнула, когда в щель между балясинами попала неестественно вывернутая рука, и, совершив последний кульбит, распростерлась неподвижно на деревянном полу у основания лестницы.

Поигрывая тростью, я не спеша спустился вслед за ней. Сосновская была жива. Ее широко раскрытые глаза невидяще уставились в одну точку, но по тому, как двигалась ее грудь, было понятно, что она все еще дышит. В какой-то момент ее веки дрогнули, и она посмотрела на меня.

– Вы мне руку сломали.

– Смешно.

– Кончайте быстрее.

Я всегда считал, что она была сильной женщиной, и не ошибся. А может ей, как и мне, просто надоело жить в этом сумрачном мире. Что нас может ждать в нем, кроме разочарований, предательства, унижения и ненависти близких? Но я не собирался ее ни разочаровывать, ни предавать. У нас все было по-честному. Я знал, кто она, а она догадывалась, что собой представляю я.

Я присел перед ней и рукоятью трости повернул к себе ее дряблое лицо.

– Мы не закончили разговор. И в моем возрасте я уже не смогу быстро кончить. Как бы вам этого не хотелось.

Я никогда не смотрел в глаза змеи, но глядя сейчас в глаза этой старухи, сразу понял, что означает выражение «змеиный взгляд». И пусть в ней действительно было что-то от кобры, но только я не был беспомощным кроликом. И она это знала.

– Вы не понимаете, с чем вы столкнулись, – было заметно, что она прилагала массу усилий, чтобы говорить внятно. – Все ваши усилия напрасны. Все напрасно.

– О чем вы?

– Вы опоздали.

Я усмехнулся. Она не понимала, что в этом глухом месте, в то время, когда город только начинал возвращаться к жизни после постигшей его катастрофы, мне незачем было торопиться.

Я встал, чтобы пройти на кухню и снова что-нибудь выпить. И в этот момент женщина что-то произнесла. Я наклонился к ее лицу.

– Что?

– Подвал! – прохрипела Сосновская.

Она была права. Я совсем забыл о подвале.

– Только не вставайте, – посоветовал я Сосновской и направился к деревянной двери, за которой была ведущая в цокольный этаж лестница.

Почему-то электричества в подвале не было. Я безрезультатно щелкнул несколько раз выключателем и вернулся, чтобы найти фонарик. Сосновская лежала в той же позе, но только уже с закрытыми глазами. Я перешагнул через нее и прошел к кладовке. На нижней полке в ящике с инструментами лежал старый, но исправный советский фонарь-цилиндр из серебристого металла. Заряда в батарейках было вполне достаточно для яркого света.

Цокольный этаж представлял собой разделенное простенками на несколько частей просторное помещение, дальние уголки которого терялись в кромешной темноте. Как я ни старался, от того места, где я стоял, разглядеть, что находилось всего лишь в нескольких метрах от меня, было невозможно. Луч фонарика шарил по стенам и потолку, выхватывая из тьмы садовые инструменты, стеллажи с консервацией, груды деревянных и картонных ящиков. Я оглянулся на приоткрытую дверь, с которой я предварительно снял защелку (было бы смешно, если бы меня здесь заперли) и сделал несколько шагов в глубину подвала.

Это был большой и темный подвал, заваленный всякой рухлядью. Я постоянно светил себе под ноги, чтобы обо что-нибудь не споткнуться. Где-то далеко капала вода, а из темноты доносился шорох и дробный перестук маленьких лапок.

Широкий верстак находился сбоку от прохода, сразу за выложенной из кирпича стеной. Возможно, я бы и прошел мимо, если бы в пятне свете не мелькнуло что-то белое, лежавшее на верстаке. Я повернул фонарик и застыл на месте от охватившего меня ужаса, – луч, превратившись из широкого пятна в маленький круг, высветил неестественно белые, неподвижные, голые ступни. Судя по их размеру, они вряд ли могли принадлежать взрослому человеку. Маленькие пальчики торчали вверх, тесно прижавшись друг к другу.

Сделав над собой усилие, я подошел ближе. На верстаке лежал мертвый ребенок. Это была девочка лет шести или семи. Совершенно обнаженная. Только лицо было накрыто грязным полотенцем, на котором я разглядел несколько крупных пятен ржавого оттенка.

Скорее по профессиональной привычке, чем по необходимости, я стал осматривать тело. Скрещенные руки ребенка были вытянуты над головой и привязаны к верстаку бельевой веревкой. Такой же веревкой, каждая по отдельности, были привязаны и широко раздвинутые тоненькие ноги. Повреждений на теле, на первый взгляд, не было, только между ног, в районе промежности, чернели давно загустевшие, размазанные по коже кровавые полосы. Осветив фонариком грудь, я заметил резаную рану, тянувшуюся от подмышки к левому соску. Рану с рваными краями, как будто удар нанесли кривым или полукруглым ножом. Но крови под раной не было. Ни на верстаке, ни на полу. Вероятно, из девочки выточили кровь в другом месте, и только потом перенесли сюда.

Я долго не решался убрать полотенце. Не потому, что боялся увидеть обезображенное лицо. Наоборот, я боялся, что с лицом будет все в порядке, и я смогу его узнать. В висках у меня стучала кровь, капли пота катились по щекам и шее, падая за отворот давно уже не стиранной, пропахшей грязным телом рубашки. В подвале повисла гнетущая тишина, и даже крысиной возни уже не было слышно. Фонарик в моей руке мелко дрожал. В его метавшемся по полу луче вдруг сверкнули красные искры. Я медленно протянул руку и осторожно снял полотенце.

Увидев лицо мертвой девочки, я завыл. Завыл по-звериному. По-собачьи. Выронив из руки полотенце, я бросился к выходу. Взлетел по лестнице в считанные секунды и ударом ноги распахнул дверь в комнату.

Сосновская ползла к телефонному столику. Ее пальцы цеплялись за ковровую