Ночь в замке - Вероника Генри

папа. – Но мне нравится идея быть у тебя на подхвате. Копать картошку. Прочищать сточные трубы. Делать, что понадобится. Пирс может и дальше заниматься винным погребом. У Лизмей будет ее розарий.

Самое забавное заключалось в том, что я могла прекрасно все это представить. Однако было кое-что, что не давало мне покоя.

– А как же Гаспары?

– Пфф. – Папа в чисто галльской манере пожал плечами и мотнул головой, чем до боли напомнил мне маму. – Бизнес есть бизнес. Они поймут.

Я не была так уж в этом уверена. Смогу ли я работать здесь, поблизости от Реми? Зная, на что он пошел? В вышине настойчиво кружил канюк, выглядывая ничего не подозревающую жертву. Может, и я тоже была такой жертвой? А Реми все это время наблюдал за мной, не спуская глаз?

Я напомнила, что дала себе слово не позволить тому, что он сделал, повлиять на мое будущее.

– Так вот почему Лизмей все утро не могла усидеть на месте?

Мне вспомнилось, как она едва ли не пустилась в пляс по комнате в своем розовом халате.

– Она рвалась разбудить тебя в два часа ночи, чтобы рассказать.

– У меня просто голова идет кругом, папа. Это так неожиданно.

– Мы ни к чему не собираемся тебя принуждать.

– А если я откажусь?

– Тогда, надо полагать, мы вернемся к плану А. Гаспары прекрасно справятся. Шато будет в надежных руках. – Он помолчал. – Но это будут не твои руки.

Мы некоторое время шли молча.

– Там, конечно, будет куча юридических заморочек. – Папа был слишком возбужден, чтобы долго молчать. – Нужно решить все вопросы с наследством. И продать дом в Чизике. Но прелесть в том, что ты сможешь приступить к работе прямо сейчас.

Мне придется отказаться от должности главного редактора в журнале. Придумать, куда девать мое барахло. И всю жизнь избегать Реми.

– Мне нужно все обдумать, – сказала я отцу.

– Разумеется, – ответил он. – Я бы забеспокоился, если бы ты не стала ничего обдумывать.

Мы развернулись и зашагали обратно к дому. Предвечернее солнце окрашивало крыши в розовый цвет, а огни в окнах пылали оранжевым. Смогу ли я стать вместо Лизмей шатовладелицей? По зубам ли мне это?

Вернувшись, я сразу же поднялась к себе в комнату. С Пирсом и Лизмей встретиться лицом к лицу я пока была не готова, мне нужно было собраться с мыслями. Предстояло решение огромной важности. Не просто предложение работы, а кардинальная перемена стиля жизни. Обязательство, и не в последнюю очередь финансовое, поскольку мне придется вложить в шато все мои деньги. И сотня вопросов, на которые нужно было получить ответ. Сколько мне будут платить? Как будет поделен бизнес?

Я упала на кровать и уставилась в потолок. Коробочка от цепочки, которую я оставила лежать на покрывале, больно уперлась в спину, и я вытащила ее, потом открыла, задаваясь вопросом, зачем Реми подарил мне ее. Был ли это знак любви? Я не смогла удержаться и надела цепочку, когда зашла в комнату перед обедом. Крутя коробочку в пальцах, я чувствовала крохотную белочку в ложбинке между ключицами. А потом заметила засунутую в крышку записочку, сложенную в несколько раз.

Я вытащила ее и развернула дрожащими пальцами. В ней было всего три строчки, выведенные черными чернилами.

Я не знал.

Я никогда бы тебя не предал.

Je t’aime[136].

Я сглотнула. Правда это или нет? Может, он и в самом деле не знал? Его мать была очень властной и очень целеустремленной. С нее вполне сталось бы попытаться получить желаемое у него за спиной. Может, Реми и взял на себя управление виноградником, но она определенно не собиралась отходить на второй план. Мать всегда была силой, стоящей за троном. Она была королевой и сама решала, кого казнить, а кого миловать.

И он написал «Je t’aime». Было ли правдой и это тоже? Если нет, зачем ему такое писать? Меня охватила острая тоска по нему, по его сильным рукам, по возможности услышать его голос, говорящий мне эти слова, но он был в нескольких сотнях километров отсюда, в Биаррице.

Я снова задумалась над этими словами, пытаясь понять, что они значат для меня. Для нас.

В любом случае они помогли мне принять решение.

В шесть вечера приехала Лилу на своем мопеде. Ее бабушка ложилась рано, и мы сказали ей, чтобы приезжала праздновать вместе с нами, если хочет. Вскоре она уже слушала музыку в салоне вместе с Эди и Гарри, поедая конфеты из коробки «Кволити-стрит», которую привез из Лондона папа.

– Только фиолетовые не бери, – твердо сказала ей Эди. – Это мамины любимые.

Я засмеялась при виде того, как Лилу роется в пестрой жестянке с конфетами в блестящих обертках. На ней была коротюсенькая псевдошанелевская юбчонка и атласный бомбер с грубыми ботинками. Я видела, каким завороженным взглядом Гарри смотрит на нее из-за своего ноутбука. Выглядела она пугающе гламурно, но вскоре уже искала ему у себя в телефоне свои любимые французские группы, и, как только из динамиков загрохотал ее фирменный французский рэп, Гарри одобрительно закивал. И я тоже. Мне нравилось присутствие молодежи. Оно придавало шато особый вайб.

В кухне папа нарезал тонкими ломтиками холодную индейку – для сэндвичей. Как это бывает только в Рождество, наступило то странное время, когда все, кто еще недавно думал, что никогда в жизни не сможет больше проглотить ни кусочка, вдруг обнаруживают, что успели проголодаться. Лизмей делала овощной салат, а Пирс рылся в холодильнике, не зная, что бы такое откупорить.

Я остановилась в дверях. Все трое как по команде вскинули на меня глаза, стараясь, чтобы надежда в их взгляде была не слишком заметной. По всей видимости, они очень боялись, как бы я не сочла, что на меня давят.

– Ну, что будем пить? – спросил Пирс, потирая руки. – Думаю, нужно что-нибудь легкое. Может, «Вувре»?

– А как вы насчет игристого? – спросила я.

– Игристого? – эхом отозвалась Лизмей, и ложки для салата застыли у нее в руках.

Папа прекратил нарезать индейку.

Пирс выглянул из-за дверцы холодильника.

– Мы собираемся что-то праздновать? – поинтересовался он осторожно.

Все замерли, глядя на меня. Я сложила руки на груди.

– Когда я узнала, что вы продаете шато, – сказала я, – я была раздавлена. Я понимала, что это ваша прерогатива и что я ничего не могу с этим поделать, но мне невыносимо было думать, что оно окажется в чужих руках. И наверное, если честно, вам самим тоже.

Никто не проронил