Современный зарубежный детектив-18 - Марджери Аллингем

– Их зверства, превращение людей в рабов, массовые убийства нужны им не для того, чтобы завоевать мир? – Рейнольдс чуть приподнял брови, как бы не веря произнесенным им же словам. – Вы это хотите сказать?

– Да.

– Тогда для чего же…

– Это все, мистер Рейнольдс, из страха, – перебил его Янчи. – Из страха, почти ужаса, подобного которому в современном мире не испытывает ни одно из правительств. Они боятся, потому что позиции, утраченные ими в руководстве, практически невозможно вернуть: уступки Маленкова в пятьдесят третьем году, знаменитая речь Хрущева в пятьдесят шестом, разоблачающая культ личности Сталина, и принудительная децентрализация им всей промышленности противоречили всем заветным, казалось бы, незыблемым коммунистическим идеям и принципу централизованного управления, но они были необходимы для повышения эффективности строя и производства – и люди почувствовали запах свободы. Они боятся и потому, что власть их тайной полиции пошатнулась, и пошатнулась порядочно: Берии больше нет, НКВД в России боятся совсем не так сильно, как ДГБ в этой стране, так что вера в силу власти, в неотвратимость наказания тоже пошатнулась.

Это страх перед народом своей страны. Но этот страх – ничто по сравнению со страхом перед внешним миром. Незадолго до смерти Сталин сказал: «Что будет без меня? Вы слепы, как новорожденные котята, и Россия погибнет: вы не умеете распознавать ее врагов». Но даже Сталин не представлял, насколько верными окажутся его слова. Они не умеют распознавать врагов и чувствуют себя в безопасности только тогда, когда все народы за пределами их страны рассматриваются как враги. Особенно Запад. Они боятся Запада и, с их точки зрения, у них есть на то все основания.

Они боятся западного мира – по их мнению, недружелюбного и враждебного, который только и ждет удобного случая. Разве вам не было бы страшно, мистер Рейнольдс, если бы вас, как Россию, окружили кольцом военных баз с ядерным оружием в Англии, Европе, Северной Африке, на Ближнем Востоке и в Японии? И разве вам не было бы еще страшнее, если бы каждый раз, когда напряженность в мире возрастает, эскадрильи иностранных бомбардировщиков таинственно появлялись на краю экранов ваших радаров дальнего обнаружения, если вы знаете – и у вас нет никаких оснований сомневаться в этом, – что всякий раз, когда возникает такая напряженность, в любой момент дня или ночи от пятисот до тысячи бомбардировщиков американской стратегической авиации, каждый с водородной бомбой, летят с крейсерской скоростью высоко в стратосфере, только и ожидая сигнала, чтобы устремиться к России и уничтожить ее. Вам нужно, мистер Рейнольдс, держать огромное множество ракет и быть почти сверхъестественно уверенным в их надежности, чтобы забыть об этой тысяче самолетов с водородными бомбами, уже поднятых в воздух, – а чтобы прорваться, нужно всего пять процентов из них, и этот прорыв неизбежен. Или как бы вы, британцы, чувствовали себя, если бы Россия накачивала оружием Южную Ирландию, или как бы себя чувствовали американцы, если бы русские авианосцы с водородными бомбами на борту бесконечно долго крейсировали в Мексиканском заливе? Попробуйте представить себе все это, мистер Рейнольдс, и вы, возможно, начнете догадываться – только начнете, ибо воображение может быть лишь тенью реальности, – что чувствуют русские.

Но этим их страхи не исчерпываются. Они боятся тех, кто пытается все истолковать в ограниченном свете своей собственной культуры и считает, что все люди в мире в принципе одинаковы. Распространенное мнение – и при этом глупое и опасное. Разрыв между западным и славянским складом ума и мышления, различия между их культурными особенностями колоссальны и, увы, не осознаются людьми.

И наконец, что, пожалуй, самое главное, они боятся проникновения в свою страну западных идей. Именно поэтому им так нужны страны-сателлиты – это санитарный кордон, барьер, выставленный против опасного влияния капитализма. И именно поэтому бунт в одном из их сателлитов, такой, как в этой стране два года назад в октябре, выпускает наружу все самое худшее, что есть в руководителях России. Они подавили будапештское восстание с такой невероятной жестокостью, потому что увидели в нем кульминацию, исполнение одновременно трех своих кошмарных страхов – что вся их империя, состоящая из стран-сателлитов, может развалиться и они навсегда лишатся своего санитарного кордона, и что даже незначительный успех может вызвать такое же восстание в России, и – что самое страшное – большой пожар, если он разгорится от Балтийского до Черного моря, предоставит американцам все необходимые основания для того, чтобы дать зеленый свет командованию стратегической авиации и авианосцам Шестого флота. Мы с вами понимаем, что это фантастическая идея, но мы имеем здесь дело не с фактами, а только с тем, что считают фактами руководители России.

Янчи допил бокал и лукаво посмотрел на Рейнольдса:

– Надеюсь, теперь вы начинаете понимать, почему я не был ни сторонником, ни участником октябрьского восстания. Может быть, вы начинаете понимать, почему мятеж не мог не быть подавлен. Чем шире и серьезнее становился мятеж, тем страшнее должны были быть репрессии – чтобы сохранить кордон, отбить охоту у других сателлитов и у своего народа, который могли захватить подобные идеи. Вы начинаете понимать безнадежность, обреченность этого восстания, то, насколько катастрофически непродуманными и тщетными оказались эти усилия. Восстание привело лишь к тому, что укрепились позиции России среди других стран-сателлитов, были убиты и покалечены многие тысячи венгров, разрушено и повреждено более двадцати тысяч домов, началась инфляция, возникла острая нехватка продовольствия и был нанесен почти смертельный удар по экономике страны. Всего этого не должно было случиться. Но, как я уже говорил, гнев, вызванный отчаянием, всегда слеп; благородный гнев, может быть, и прекрасен, но у разрушительных последствий есть… гм… свои минусы.

Рейнольдс ничего не сказал: сейчас ему и нечего было сказать. Воцарилась долгая тишина, долгая, но теперь уже не холодная: слышно было лишь, как шаркают по полу подошвы ботинок Рейнольдса, завязывающего шнурки, – пока Янчи говорил, он одевался. Наконец Янчи поднялся, погасил свет, отдернул занавеску на единственном окне, выглянул наружу, затем снова включил свет. Рейнольдс понимал, что это ничего не значит: всего лишь машинальное действие, обычная осмотрительность человека, привыкшего, как и он сам, никогда не пренебрегать малейшими мерами предосторожности. Рейнольдс убрал документы в бумажник, а пистолет – в наплечную кобуру.

Раздался стук в дверь, и вошла Юля. Лицо девушки раскраснелось от жара плиты. В руках у нее был поднос с миской супа,