Familia. Две женщины, две правды, одна тайна - Лорен Э. Рико

щелку, но уже не могу остановиться и переступаю порог Как и всё тут, спальня очень мала, бóльшую часть ее занимает неширокая двуспальная кровать, да еще втиснут комод с тремя выдвижными ящиками. Между ним и кроватью остается узкий проход, по которому едва можно пройти. Думаю, раскинув руки, Альберто спокойно может коснуться обеих стен комнатушки.

Но мое внимание привлекло совсем другое – то, что находится в этих стенах. Это фотографии – десятки ярких цветных фотографий, заключенных в рамки. Я узнаю изображение Моны Лизы, завернувшейся во флаг Пуэрто-Рико. И сад, написанный на стене у дома престарелых. И хотя остальных муралов я никогда не видела, мне сразу становится ясно, кто их написал.

– Исабель? – зову я, глядя на калейдоскоп образов. Она не отвечает сразу, и я зову опять: – Исабель!

– Да? Что? В чем дело? Ты что, заблудилась на обратном пути или… – Ее насмешливая речь обрывается на полуслове, когда она входит и видит то, что вижу я. – О… о боже, – бормочет она себе под нос, меж тем как ее взгляд скользит от снимка к снимку, и в каждом из них она узнает свои собственные работы.

– Это твои муралы, – тихо говорит Альберто из-за наших спин.

Исабель быстро разворачивается, подозрительно прищурив глаза.

– Когда ты это сделал? – резко вопрошает она.

Он пожимает плечами.

– На это ушло много времени. Несколько лет. Нужно было время, чтобы найти их все. Некоторых муралов уже нет…

– Ты лжешь, – со злостью шипит она. – Ты сделал это, чтобы попытаться умаслить меня!

– Э-э-э… умаслить? – Он смотрит на меня. – Что значит «умаслить»?

Исабель не дает мне времени, чтобы объяснить.

– Ты сделал это, чтобы я увидела эти фото и подумала, будто тебе не плевать.

– Исабель! – шепчу я. – Подумай сама – как он вообще мог о таком думать? Он же понятия не имел, что мы явимся сюда!

Она открывает рот, готовая извергнуть еще какое-нибудь обвинение в адрес своего отца, но затем до нее доходят мои слова. Со стороны Альберто это не какой-то хитрый план, направленный на то, чтобы снискать ее расположение, а проявление отцовской гордости. Она смотрит на него, как будто ответ на вопрос, который ей необходимо задать, написан у него на лице.

Альберто улыбается, выходит вперед и, положив руки нам на плечи, притягивает нас к своей груди.

Когда я была маленькой девочкой – наверное, мне было лет семь или восемь, – я воткнула столовую вилку в тостер, включенный в сеть. Удар током длился всего долю секунды, но мне показалось, что он обжег каждую клеточку моего тела и отбросил меня на противоположную сторону кухни, где я приземлилась на задницу на линолеум. Я была оглушена – но невредима. Позднее я узнала, как сильно мне повезло. Электрический разряд вполне мог остановить мое сердце, и тогда бы я оказалась на полу мертвой.

Я не вспоминала об этом случае уже много лет, но он приходит на ум, едва лишь меня и Исабель соединяют объятия Альберто. Это то же самое чувство – но намного, намного острее. В мгновение ока через меня словно проходит разряд – как будто мое тело пронизывает ток и замыкает электрическую цепь, разомкнутую прежде, хотя я до сих пор об этом даже не подозревала. Как не подозревала, что во мне вообще есть эта самая электрическая цепь.

Я делаю шумный прерывистый вдох, и моя кровь бурлит и поет.

Как будто все в моем мире наконец встало на свои места.

Глава 52

Альберто

Наши дни

Когда его дочери уходят, Альберто начинает шарить в своем крошечном шкафчике для белья, пока не находит то, что ищет, – старую коробку из-под обуви, стоящую на верхней полке. Он не открывал ее так давно, что она оказалась сдвинута к задней стенке, а ее место заняли полотенца, пузырьки с шампунем и рулоны туалетной бумаги. Когда ему наконец удается ухватить ее, она летит ему в руки в облаке пыли, от которой он заходится кашлем. В кухне он смачивает водой бумажное полотенце, чтобы стереть с коробки оставшуюся пыль, после чего относит ее на маленький столик, за которым он принимает пищу. Усевшись, он долго не сводит с нее глаз.

Много лет назад – до появления девочек, до Росарио – он был хулиганистым юнцом, ищущим способ раздобыть немного деньжат и поразвлечься. Тогда-то они с братом и покинули невыносимо тихий и сонный городок Коросаль, чтобы окунуться в яркие огни и движуху Сан-Хуана. Им не понадобилось много времени, чтобы начать работать в Ла Перле на мелкого наркоторговца по имени Лоренсо. Это был легкий заработок и легкий доступ к наркоте. Но если Альберто был вполне доволен, оставаясь на самом низком уровне наркоторговли, у его брата были другие планы. Он завоевал доверие Лоренсо и быстро поднимался по карьерной лестнице, но при этом всячески подрывал авторитет своего патрона среди других дилеров. Когда наступил удобный момент, его брат вытеснил Лоренсо, легко заняв его место и расширив масштаб операций. Однако Лоренсо не захотел смириться. Возможно, если бы он просто принял переворот, все было бы по-другому, но этот малый, можно сказать, отправился в крестовый поход с целью свержения того, кто сместил его.

Две недели спустя Лоренсо был убит.

Альберто не хотел верить, что его брат, вместе с которым он вырос, мог поступить так жестоко и бессердечно, но, должно быть, в глубине души он понимал, что такой он и есть, и потому так и не отважился спросить его об этом прямо.

Имя Сантьяго стало мрачной угрозой, о которой шептались на улицах, – он строил свою империю квартал за кварталом, поглощая конкурентов там, где это было выгодно ему, и устраняя там, где они мешали.

Из-за этого Альберто и убил того паренька. Он должен был просто напугать его – как следует отметелить, поскольку пацан вовремя не заплатил то, что был должен. Но вместо того чтобы принять наказание, пацан решил примерить на себя роль крутого парня – и выхватил нож. Они схватились на улице, и дело кончилось тем, что Альберто пырнул пацана в живот. Тот действительно был всего лишь зеленым пацаном – ему не исполнилось еще и семнадцати. Альберто никогда не забудет, как его лицо сделалось белым как мел, когда кровь вытекала из него и ручьями бежала по швам между булыжниками мостовой.

Для него это и переполнило чашу. Он был сыт по горло. Нет, он бы ни за что не сделал ничего, что