Familia. Две женщины, две правды, одна тайна - Лорен Э. Рико

– Тут вот какое дело, Гэбби. Альберто – это сплошное разочарование, и это еще мягко сказано. Он не твой… он не такой, как Мак.

– Я это понимаю. Правда, понимаю. Так что перестань так беспокоиться.

Но я беспокоюсь, потому что мне надо сообщить ей еще одну вещь, чего я страшусь уже несколько дней.

– Хочу тебе кое-что сказать, – медленно начинаю я. – Помнишь, я говорила, что вовсе не хотела, чтобы у тебя создалось впечатление, будто он умер? Ну так вот, именно этого я и хотела, и я создавала такое впечатление нарочно. Я боялась, что тебе хватит одного взгляда на него, чтобы испытать облегчение от того, что тебе не пришлось расти здесь, у нас. Я боялась, что ты будешь так стыдиться его, что заодно начнешь стыдиться и меня.

Украдкой скосив глаза, я вижу, что она пристально смотрит на меня, но на ее лице нет и следа возмущения, чему я рада.

– Я знаю, – произносит она.

– Ты знаешь?..

Она кивает.

– Да, я знаю, что ты тогда солгала. И я догадалась, по какой причине. Но, Исабель, ты за него не в ответе. И я никогда не стала бы судить о тебе по тому, что собой представляет он.

– Это ты сейчас так говоришь, – бормочу я, качая головой. – Но когда ты встретишься с ним…

– Что? Ты воображаешь, что, встретившись с ним, я немедля побегу искать такси «Убер» и сяду на первый же самолет до Нью-Йорка?

Я закатываю глаза.

– Ха, так ты и найдешь такси «Убер» за пределами Сан-Хуана…

– Знаешь, для такой крутой стервы ты ведешь себя как настоящая трусиха, – буднично заявляет моя сестра.

Я так ошарашена, что едва не съезжаю с края дороги.

– Как ты меня назвала?

Она пожимает плечами.

– Трусихой. О, возможно, тебе нужно, чтобы я перевела это на испанский? Как насчет pendejo – это вроде бы значит «недотепа»?

Когда я смотрю на нее, на ее лице играет широкая дурашливая улыбка.

– Эй! Перестань! Перестань так скалиться!

– Перестань казнить себя за то, в чем нет твоей вины, – говорит Гэбби серьезно. – Жизненные невзгоды, разочарования и неудачи, и да, даже трагедии – это не Божья кара за что-то, что ты сделала или не сделала, а та же самая херня, которая происходит со всеми и всегда. Так что перестань устраивать трагедию по пустякам, и давай просто встретимся с этим никчемным тунеядцем, моим отцом, лады?

Я пожимаю плечами.

– Что ж, тогда не забывай, что ты сама на это напросилась.

– Не забуду, – заверяет она.

Пятнадцать минут спустя мы паркуемся перед домиком моего – нашего – отца, крошечной постройкой, которую скорее можно назвать лачугой, чем бунгало.

Гэбби открывает дверцу со своей стороны еще до того, как я успеваю поставить машину на ручной тормоз.

– Ну ладно, видно, этого не избежать, – бормочу я.

Мы идем по тропинке, чтобы подняться к бетонной плите, служащей Альберто парадным крыльцом. Там стоит дрянной пластиковый садовый стул, рядом, прямо на полу, – пустая пепельница и тот самый транзистор, который стоял в нашей кухне, когда я росла. Могу представить, как по вечерам Альберто сидит тут с сигаретой и банкой пива, глядя на окружающий мир и слушая «Джипси кингс».

Удивляюсь тому, что эта мысль вызывает у меня ностальгию. И легкую тревогу. У меня осталось слишком мало сил, чтобы попусту тратить их на Альберто. Лучше побыстрее со всем этим покончить и снова забыть, что у меня вообще есть отец.

Стучу костяшками пальцев в некрашеную деревянную дверь. Здесь можно просто подойти и постучаться, тогда как в пригородах Сан-Хуана двери закрывают решетки, чтобы избежать всяких неприятностей. Но здесь, в глубинке, уровень преступности куда ниже. К тому же ни один уважающий себя вор не посмотрит на такую хибару. У Альберто нет ничего, что можно украсть.

– Papi?[107] – кричу я, постучав еще раз.

Возможно, он напился и лег, чтобы проспаться. Или напивается прямо сейчас, в эту самую минуту. А может быть, раздобыл немного той «классной дури», которой торгует женщина, живущая неподалеку. От этой дури он вырубается на своем вонючем диване в окружении куч всякого хлама.

– ¡Papi! – кричу я еще громче, пытаясь вывести его из состояния беспамятства. – ¡Papi, despiértate![108]

Гэбби и я вздрагиваем, когда ответ доносится не из дома, а с тропинки за нами.

– Oye, Isabellita. ¿Por qué estás gritando?[109]

– Я кричу, потому что ты никогда не отвечаешь мне, – бормочу я, когда мы поворачиваемся к нему лицом.

Не знаю, что я ожидала увидеть… хотя нет, нет. Знаю отлично – и это не то, что я вижу перед собой прямо сейчас. Вместо того чтобы лежать на диване в затхлой затемненной комнате, Альберто стоит на свежем воздухе и улыбается.

– Papi, te ve bien[110], – замечаю я, не в силах скрыть изумления. Потому что он действительно хорошо выглядит! Лучше, чем все последние… двадцать пять лет.

Он одет в чистую одежду, включая белую футболку, что удивительно, потому что он далеко не всегда давал себе труд надеть футболку, не говоря уже о чистой белой футболке. На нем шорты цвета хаки, и он обут в поношенные, но вполне приличные кроссовки. В руках он держит пластиковые пакеты из продуктового магазина, до которого отсюда полторы мили. Машины я нигде не вижу, значит, он добирался до него пешком. Или он отыскал дорогу к автобусу?

Но, пожалуй, самое неожиданное – это то, что Альберто выглядит… трезвым. Он не шатается, на его лице нет глупой ухмылки. Он не хихикает и не льет пьяные слезы. И глаза выглядят нормально – они даже не красные. Провалиться мне на этом месте, если этот сукин сын под мухой! Нет, нет и нет. Мой отец выглядит как любой другой пуэрториканец его возраста. И я никак не могу уложить это в голове.

– Gracias, mija. Ha pasado mucho tiempo. ¿Cómo estás?[111]

Он прав – с нашей последней встречи прошло немало времени. Два года? Или три? Может, пять?

– Estoy bien, gracias. Papi, quiero que conozcas a alguien…[112] – Я представляю ему Гэбби, слегка касаясь ее плеча.

Кажется, он впервые замечает, что я не одна, и его взгляд быстро перемещается на молодую женщину рядом со мной. Он замирает. Мы все замираем. А когда наши взгляды встречаются, замирает вообще всё. Шум ветра стих – как и шум машин со стороны дороги. Даже птицы перестали петь. И время тоже останавливается.

Только так я могу описать то, что происходит