Familia. Две женщины, две правды, одна тайна - Лорен Э. Рико

– На год. – Похоже, она раздумывает над этим. – Тебе понадобится как минимум год, чтобы погрузиться в новый для тебя язык. И у тебя есть родня, с которой тебе надо будет познакомиться, ты это помнишь?

– Конечно, помню.

Несколько секунд мы молчим, и этого времени как раз хватает, чтобы неудобная проблема той нашей ужасной ссоры во весь голос напомнила о себе. И я решаю, что именно я возьму быка за рога и разрешу эту проблему раз и навсегда.

– Послушай, мне… мне жаль, что тогда, в тот день, все так обернулось, – тихо говорю я. – Я вовсе не хотела говорить все те вещи, которые наговорила тебе… просто я… я ужасно разозлилась на тебя – из-за того, что ты вдруг так набросилась на меня.

– Знаю, – соглашается она, невесело кивая. – Прости меня, Гэбби. Я… я психанула. Я просто запаниковала и наговорила тебе гадостей, чтобы ты возненавидела меня.

– Но почему, Исабель, почему? – спрашиваю я и слышу в своих словах нотки душевной боли. Наверное, я не осознавала, как сильно та наша ссора ранила меня… не осознавала до этого момента. Ведь теперь я знаю, кто она… кем она приходится мне.

Несколько секунд Исабель обдумывает мой вопрос, уставясь на свои руки, которые она сложила перед собой на столе. И, заговорив снова, не поднимает глаз. – Я всю свою жизнь искала тебя, надеялась найти тебя, молилась о том, чтобы найти тебя.

Это не ответ на мой вопрос.

– Понятно… но опять-таки – почему? – повторяю я, на этот раз с бóльшим напором. – Почему после всех этих поисков, после всего того, что у нас было, ты захотела оттолкнуть меня – как будто этого никогда не было, как будто мы никогда не встречались? Это лишено всякого смысла…

Ее взгляд наконец встречается с моим.

– Я не могу… ты не понимаешь…

– Тогда объясни, чтобы я поняла! – говорю более резко, чем хотела.

– Возможно, я чувствовала, что я в ответе!

Накал, с которым она выпаливает это, изумляет меня.

– В ответе за что?

Исабель закрывает глаза, будто собираясь с духом. Что она собирается мне открыть? Какой сокровенный мрачный непростительный секрет?

Наконец она начинает говорить, медленно и тихо:

– За твое исчезновение… за то, что тебя похитили. За то, что это я привела в движение все то, что унесло тебя прочь отсюда – прочь от нас.

Я недоуменно моргаю, чувствуя, как мои брови сдвигаются, пока я пытаюсь осмыслить ее слова.

– Прости, но я не понимаю. Тебе же тогда едва исполнилось пять. Что такого ты вообще могла сделать, чтобы…

– Я пожелала, чтобы тебя не было, – шепчет она, перебив меня. – Я пожелала, чтобы ты вообще никогда не рождалась, потому что тогда моя мама была бы жива.

– Исабель…

– Нет! Просто… пожалуйста, Гэбби, дай мне это сказать, или я никогда от этого не избавлюсь…

Медленно киваю и жду, когда она договорит.

– Я росла, думая – веря, – что я имею какое-то отношение к твоему исчезновению. Я понимала, что это иррационально и нелепо, но все равно никак не могла отделаться от ощущения, что это моя вина. Что все плохое, что происходило со мной, было прямым следствием того моего желания… чем-то вроде кары небесной. И в какой-то момент мне пришла в голову мысль… эта безумная мысль, что если я отыщу тебя и верну домой, то буду прощена…

Чувство вины написано на ее лице так ясно, как будто кто-то взял маркер и крупными черными буквами написал это на ее лбу.

Когда я заговариваю снова, мой тон становится совершенно иным – более спокойным, умиротворяющим и ободряющим. Он больше подходит для того, чтобы обратиться к убитой горем пятилетней девочке, которая жила внутри этой взрослой женщины столько лет. Накрываю ее ладонь своей и крепко сжимаю.

– Исабель, послушай меня, послушай внимательно. Ты была ребенком. Ничто, абсолютно ничто из того, что ты могла сделать, сказать или пожелать, не изменило бы того, что произошло в тот день. Тебе не из-за чего чувствовать себя виноватой…

Она качает головой, крупные слезы наполняют ее глаза и текут по щекам. За все время нашего недолгого знакомства я никогда еще не видела ее такой уязвимой.

– Я прощаю тебя!

Не знаю, откуда взялись эти слова. Во мне нет ничего, ни одной клеточки в моем теле, которая бы считала, что она сделала что-то плохое. Но каким-то образом я понимаю, что ей необходимо услышать именно это. Исабель не обретет покоя, пока не поверит, что получила отпущение своих воображаемых грехов. Так что это именно то, что я должна ей дать.

– Я прощаю тебя, – повторяю я, но она опять качает головой и отрицательно машет рукой. Но нет уж, я этого не допущу. – Нет, дорогая. Я не позволю тебе отмахнуться от этого – это слишком важно, черт возьми.

Мы привлекаем к себе любопытные взгляды посетителей кафе, но мне плевать на всех, кроме той женщины, которая сидит сейчас напротив меня, охваченная душевной мукой. Моей сестры.

Я встаю и пересаживаюсь на ее сторону стола. Придвигаюсь к ней так близко, как только могу. Ей необходимо услышать это от меня. Ей необходимо увидеть это во мне.

– Я. Прощаю. Тебя, – повторяю я, на этот раз тверже и громче.

– Ты… ты не можешь меня простить! Ведь ты тогда была младенцем… – хрипит она.

Я едва удерживаюсь от смеха.

– Перестань! Конечно же, я могу это сделать! Считай, что ты прощена, Исабель.

На этот раз она не качает головой, а просто смотрит на меня, моргая, и слезы текут по ее лицу, достигают кончика подбородка и крупными каплями падают на ее блузку. Она даже не пытается вытереть их.

Затем это происходит. Исабель Руис бросается мне на шею так быстро и резко, что едва не опрокидывает меня на пол. Она плачет – рыдает, как маленькая девочка, которой была, когда в последний раз видела Мариану… то есть меня.

Я в самом деле прощаю ее, хотя точно не знаю за что. И мне все равно за что.

Когда она наконец успокаивается – использовав все салфетки с нашего и ближайших столов, – я приглаживаю ее волосы и стираю тушь, стекшую на щеки.

– Исабель, уходя из нашего номера в Понсе, ты сказала мне… что с тобой произошло. Я не хочу, чтобы ты думала, будто я этого не слышала… будто я